Старик двинулся в трактир, и я поспешила за ним, все еще чувствуя липкий след напряжения после разговора с Люси и желание узнать побольше о мальчике с такими серьезными глазами.

Мы вернулись в зал. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и ложились полосами на пыльный пол. Воздух пах хлебом и старым деревом. Руперт сел за массивный стол, тяжело оперевшись руками о край.

— Выглядите… не очень, — осторожно заметила я, усаживаясь напротив.

— Ерунда, — отмахнулся он. — Постарел я, девочка, пока ты моря бороздила…

Он потер лицо ладонью и усмехнулся — сухо, но с таким теплом в голосе, что мне стало неловко. Я одернула себя, вернув ему нежную улыбку.

— Ты держалась молодцом, девочка. Люси — тот еще тиран, а бедный мальчик, — Руперт махнул рукой. — Не знает он детства… А ты — была на высоте!

Я почувствовала, как щеки загорелись, но вовремя отвела взгляд. Не хватало еще краснеть, как школьница.

— Молодец или нет, а есть все равно хочется, — пробормотала я, сжимая руки на груди.

— Ах, вот она, истина жизни! — театрально вздохнула Фиона. — Все сводится к еде. Не корсеты, не лорды, не приличия, а пустой желудок диктует правила.

— Так, — я постучала пальцами по столу. — Где в этом заведении можно найти что-нибудь съедобное?

Руперт усмехнулся краем губ, но промолчал. Вид у него был такой, словно он только и ждал момента, когда я сама заговорю о хлебе насущном.

Я решительно встала из-за стола и направилась на кухню. Желудок больше не соглашался ждать и протестовал все громче.

Кухня, что пряталась за барной стойкой, оказалась еще печальнее, чем я ожидала. Потемневшие стены, закопченный очаг, паутина в углу и запах чего-то давно сгнившего. Если это и было когда-то сердцем трактира, то теперь оно билось лениво и с перебоями, готовясь помереть в любой момент. Как там справлялись попаданки в книгах? Ловко отмывали полы, красили стены, готовили невероятные блюда, лепили пельмени с домашними… А я сейчас пребывала в состоянии прострации — даже не знала, за что хвататься в первую очередь.

Говорила мне мама — твой навык управлением персоналом тебя нигде не прокормит…

Я открыла одну дверцу шкафа — пусто, только пыль и несколько дохлых мух. Вторая дверца приоткрылась с таким скрипом, будто жаловалась на собственную судьбу. Там лежал черствый хлеб, твердый, как кирпич. Я постучала им по столу — звук напоминал удары камня о камень.

— Ну что ж, — пробормотала я. — Можно будет хотя бы обороняться.

Следующей находкой оказался кусок соленой рыбы, завернутый в старую тряпицу. Она пахла так, будто ее вытащили из моря еще при прошлом короле, забыв на солнце на пару столетий. Я осторожно отщипнула кусочек и, морщась, сунула в рот. Солено, жестко, но съедобно. Чем-то напоминало сушеную рыбу, которой я иногда баловалась в гордом одиночестве.

Рядом с рыбой нашелся небольшой кусок сыра. Тоже видавший лучшие времена: края потемнели, но сердцевина выглядела терпимой. Я вырезала ножом несколько ломтей и сложила рядом с хлебом.

На полке стоял глиняный кувшин. Я осторожно понюхала его содержимое — запах трав, слегка горьковатый. Отвар. Возможно, от простуды. Но пить хотелось сильнее, чем гадать, что внутри. Чувство брезгливости отступило перед голодом.

Я расставила все это на столе, посмотрела на свой «обед» и вздохнула. Хлеб, рыба, сыр, травяной настой. Картина скорее напоминала тюремный паек, чем трапезу наследницы трактира.

— Вот он, упадок века, — раздался за спиной голос Фионы. — Еда бедняка, которого разорили и отправили в изгнание. Ах, где те времена, когда на этой кухне суетились повара и делали такие блюда, что даже я, привидение, могла их прочувствовать!

— Заткнись, — пробормотала я, отламывая кусок хлеба. Он был таким твердым, что я чуть не сломала зуб.

Я вернулась в зал и села за стол, упрямо начав есть. Пусть трапеза и выглядела жалко, но с каждой крошкой я чувствовала, как желудок прекращает протест.

Руперт наблюдал молча, глаза его блестели усталостью и чем-то еще. То ли гордостью, то ли ностальгией.

Я грызла хлеб так яростно, словно он был не черствой булкой, а свежим круассаном, что я поглощала на работе. Он крошился, цеплялся за зубы и царапал десны, но хоть немного утолял голод. Соленая рыба и подозрительный сыр не улучшали картину, но вместе это хотя бы напоминало еду.

— Руперт, — я набила рот так, что слова прозвучали глухо и невнятно, — а сколько мы должны этому Харроу?

Старик поднял на меня глаза, и я поняла: он давно ждал этого вопроса, но надеялся, что я не рискну его задать. Он медленно взял кружку с отваром, сделал глоток и откинулся на спинку стула.

— Пятьсот элов, — произнес он нехотя. — Эх, внучка, если бы ты вернулась хоть на пару месяцев раньше…

— «Эл» — это?..

— Совсем забыла про все, милая, — вмешалась Фиона. — Деньги это местные… Например, за сто элов можно купить коня, а за один — килограмм мяса!

Я замерла, благодарно кивая Фионе. Если сто — это конь, то пятьсот — это пять коней… Если я правильно поняла, пятьсот — это не просто «много», это очень много. Даже не зная местных цен, я чувствовала тяжесть этой суммы, словно она уже висела у меня на шее гирей. В моем мире купить коня — это дорогое удовольствие, так что буду считать, что сумма просто невероятная.

— Но это было изначально, — добавил он мрачно. — А теперь, наверно, больше… Харроу умеет ждать. Он специально тянет время, не требует всю сумму сразу. Ему выгодно, чтобы я не платил. Чтобы трактир остался за ним, ведь проклятый Мортон в случае претензии встанет на его сторону и отдаст нас ему…

Я машинально отломила новый кусок хлеба и жевала, хотя вкус уже не чувствовался. За что я и поблагодарила мироздание.

— Мортон — это приказчик? — кивнула я, вспоминая слова Фионы.

— Да, после того, как Харроу убрали с этой должности, приказчиком стал Мортон Крюк, но все они заодно…

Еще лучше… Видимо, найти справедливости у властей Штормфорда мне и пытаться не следует.

— Так сколько мы должны сейчас? — осторожно спросила я.

— Пятьсот, и еще Харроу и его свита могут всю жизнь есть у нас бесплатно, — Руперт скривился.

— Всю жизнь?! — я поперхнулась