Несколько секунд я просто смотрела.

— Ты серьезно думаешь, что это сработает?

Хвост один раз стукнул по полу.

Сработало.

Я присела на корточки, но гладить не спешила. Осторожно протянула ладонь, позволила ему понюхать и только потом коснулась шеи. Костя прикрыл глаза, придвинулся и положил огромную голову мне на колени.

Весила эта голова, судя по ощущениям, килограммов тридцать.

— До утра, — сказала я, больше себе, чем ему. — Все страшные вопросы откладываются до утра. Потому что я пока даже не знаю, с какого начать.

Костя довольно проворчал и придвинулся еще ближе.

Его тело снова дрогнуло.

Я напряглась.

— Нет! Оставайся волком. Ты сейчас хотя бы прилично одет.

Разумеется, он не послушался.

Через несколько секунд на полу передо мной лежал голый Костя. Голова по-прежнему находилась у меня на коленях, а ниже пояса его каким-то чудом прикрывала моя куртка. И на том спасибо.

Он открыл мутные глаза, обнял меня за талию и прижался щекой к животу.

— Я человек?

— Пока да.

— Теперь можно целоваться?

— Нет.

Костя все равно потянулся вверх. Я удержала его за плечи, не позволяя подняться.

— Лежи. Ты только что был волком.

— Не бойся меня.

— Ты огромный, пьяный, умеешь превращаться в зверя и лезешь целоваться. Дай мне хотя бы несколько часов, чтобы привыкнуть к информации.

Он нахмурился, словно честно старался осмыслить просьбу, потом кивнул и снова положил голову мне на колени. Несколько секунд лежал спокойно. Я уже решила, что он наконец засыпает, но Костя открыл глаза.

— Вита, пошли волчат делать.

— Никаких волчат.

Я строго посмотрела на него.

Он послушно замолчал и прожил в этом состоянии секунд пять. Потом пробормотал, что без меня ничего не хочет. Ни домов, ни денег, ни пустой квартиры, где никто не ругается на холодильник и не угрожает метлой. Работать он все-таки хотел, но меньше. Есть один не хотел. Спать один тоже. Ездить мимо моего дома, потому что не решается зайти, больше не хотел. И жить без меня мог только технически, а нормально не получалось.

Слова постепенно стихали. Костя путался, возвращался к уже сказанному, иногда замолкал посреди фразы. Но повторов теперь не требовалось. Главное я услышала.

Он любит меня.

Считает своей истинной.

А еще, судя по всему, утром собирается снова предложить мне выйти за него замуж и продолжить переговоры о волчатах.

Я осторожно выбралась из-под него, принесла с дивана старый плед и накрыла его. Костя даже не пошевелился.

Я подняла с пола его брюки, повесила их на уцелевший крючок и вернулась в кухню оценивать ущерб.

К счастью, пирожки уцелели.

Я взяла один, вернулась в коридор и села рядом со спящим… уж снова волком. Теперь, когда он не двигался, можно было наконец спокойно рассмотреть его. Огромный, темный, сильный. Даже лежа занимал половину прохода. Мокрый черный нос, крупные лапы, густая шерсть и зубы, которые я старалась не рассматривать слишком внимательно.

Я подтянула плед повыше и осторожно почесала Костю за ухом.

Потому что утром он протрезвеет, снова станет уверенным и упрямым Константином Орловым. Возможно, начнет объяснять все волчьими инстинктами, алкоголем и тем, что я неправильно поняла его пьяные слова.

И после всего увиденного меня почему-то сильнее пугало не то, что Костя оказался волком.

Я боялась, что утром он заберет свои слова обратно.

Глава 10

Костя

Первое, что я понял, когда открыл глаза, — голова сейчас взорвется к чертовой матери.

Второе — я не у себя дома.

Третье — пошевелиться нормально почему-то не получается.

Несколько секунд я просто смотрел в потолок, пытаясь собрать мозги в одну кучу. Получалось плохо. Во рту пересохло так, будто ночью я пил не виски, а жидкий цемент, в висках кто-то очень старательно долбил молотком, причем без перерывов на обед, а все тело ломило так, словно после бара я отправился не к Виталине, а разгружать вагоны.

Я попытался повернуться на бок и только тогда понял, что руки почти не двигаются.

Точнее, двигались они ровно настолько, насколько позволяла бельевая веревка, которой мои запястья были привязаны к спинке старого дивана.

Я зажмурился, открыл глаза.

Посмотрел на веревку.

Снова в потолок.

Потом повернул голову и окончательно понял, что моя жизнь за ночь приняла очень неожиданный поворот.

Напротив дивана сидела Виталина.

В старой растянутой футболке, домашних штанах и с волосами, кое-как собранными на затылке. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, на щеке остался красный след, словно она успела прикорнуть прямо за столом, а на ее коленях лежал огромный садовый секатор.

Не маленький аккуратный инструмент для цветочков. Настоящая устрашающая конструкция с длинными ручками и лезвиями, которыми можно было перекусить ветку толщиной с человеческую руку.

Или не ветку.

Я посмотрел на секатор.

Потом на Виталину.

Потом осторожно опустил взгляд на себя.

На мне были брюки, застегнутые явно чужими руками, и остатки рубашки, которая держалась на одном рукаве и нескольких пуговицах. Ботинок не было. Пиджак висел на спинке стула и выглядел так, будто ночью проиграл драку с бензопилой.

Виталина заметила, что я очнулся, но вставать не торопилась. Только поправила секатор на коленях и сказала подозрительно ласково:

— Доброе утро, Костенька. Хотя для кого как, конечно. Лично у меня оно началось еще ночью, когда я пыталась убедить огромного пьяного волка не есть землю из цветочного горшка, потом собирала сахар с пола и четыре раза возвращала на диван голого мужика, который был уверен, что ему срочно надо меня обнять. Но ты не переживай, располагайся. Как самочувствие?

Я осторожно дернул рукой. Веревка тут же впилась в кожу, окончательно подтверждая, что происходящее не сон и не особенно странное похмельное видение.

— Если не считать того, что меня связали в чужом доме и, кажется, собираются расчленить садовым инструментом, то в принципе терпимо.

— Никто тебя расчленять пока не собирается. Секатор здесь исключительно для того, чтобы ты сразу понял: сегодняшнее утро пройдет спокойно, прилично и без попыток снять штаны, завести разговор про волчат или полезть ко мне целоваться. Если с первого раза не поймешь, будем искать другие способы донести информацию.

Она говорила ровно, без крика, но от этого секатор выглядел только убедительнее.

Я попытался вспомнить, что именно произошло ночью.

Бар.

Славка напротив.

Первый стакан, который должен был быть единственным.

Второй, потому что первый не помог перестать думать о Виталине.