есть. Во двор. Быстро. Пока от дома еще что-то осталось.

Он развернулся, хвостом снес второй горшок и испуганно метнулся в единственную сторону, где видел свободное место.

В дом.

— Костя, нет!

Пьяный крупный волк плохо понимал слова, особенно когда дверь была открытой. Он проскользнул в прихожую, задел боком вешалку, попытался увернуться от падающих курток и снес обувницу. Я бросилась следом, уже без всяких размышлений о том, насколько правильно преследовать настоящего волка с метлой.

В прихожей Костя запутался в моей куртке. Он мотнул мордой, отправил в полет старый зонт, тот ударился о стену и раскрылся с громким щелчком.

Волк испугался зонта.

Отпрыгнул.

Наступил на обувницу.

Шарахнулся в кухню.

Оттуда сразу донесся грохот.

Когда я вбежала следом, стол уже был сдвинут, стул лежал возле стены, сахарница перевернулась, а дверца нижнего шкафа валялась на полу. Тарелка с пирожками тети Нины стояла на самом краю стола, но каким-то чудом пока держалась.

Посреди всего этого сидел Костя.

Снова человек.

Почти голый, с моей курткой на голове и дверцей шкафа в руках. Он растерянно осмотрел кухню.

— Я все капимси…кписи… возместю!

— Сначала положи дверцу.

Костя наклонился и ухватился за стол. Тарелка с пирожками опасно подпрыгнула. Я бросилась спасать ее, а он тем временем прижал дверцу к груди.

— Костя, просто положи ее и больше ничего не трогай.

Он послушался. Почти. В тот момент, когда дверца коснулась пола, у него появился хвост. Хвост ударил по табуретке, та упала на миску, миска покатилась по полу и врезалась в ножку стола. С полки посыпались две чашки.

Одна разбилась сразу.

Вторая сначала отскочила от края стола, словно решила побороться за жизнь, но все равно упала и тоже разбилась.

Я несколько секунд стояла с тарелкой пирожков в руках и смотрела перед собой.

На моей кухне находился мужчина, который полчаса назад был просто пьяным миллионером. Теперь он оказался волком. Настоящим оборотнем. У него были желтые глаза, когти, темная шерсть, хвост и расстегнутые брюки. За одну ночь он признался мне в любви, сообщил, что я какая-то истинная и разгромил половину дома.

Нормальный человек на моем месте, наверное, уже кричал бы.

Я поставила пирожки подальше и взяла скалку.

— Сейчас ты выйдешь из кухни. Медленно. Не трогая мебель, стены, посуду и меня.

Костя посмотрел на скалку, потом на меня и послушно попятился. По дороге задел плечом холодильник. Тот недовольно загудел, а Костя резко обернулся и прищурился.

— Не смей рычать на холодильник.

— Он первый начал.

— Это холодильник. Он так работает.

Костя положил ладонь на дверцу и клятвенно пообещал, что купит мне новый. Большой, серебряный, с двумя дверями и льдом. Потом решил заодно заменить кухню, проводку, крышу и весь дом, но вовремя вспомнил, что дом я менять запрещала. Поэтому предложил отремонтировать этот, оставить забор и избавиться только от калитки, потому что она сегодня плохо его впускала.

Все это он говорил долго, сбивчиво, периодически забывая слова и отвлекаясь на собственный хвост. Я не перебивала. Во-первых, после увиденного мне требовалось время, чтобы снова начать нормально думать. Во-вторых, пока он разговаривал с холодильником, он хотя бы ничего не ломал и не лез ко мне с поцелуями.

Потом Костя замолчал, опустил голову и уже тише сказал:

— Хочу, чтобы у тебя все было. Чтобы ты не таскала тяжести, не чинила ничего, не считала деньги. Ты можешь. Я знаю. Но не должна.

Скалка в моей руке медленно опустилась.

— Мне не нужны десять домов, — ответила я. — И твои деньги тоже не нужны. Мне надо, чтобы ты перестал решать за меня. А еще чтобы утром объяснил, как ты только что стал волком и почему раньше ничего не сказал.

— Боялся.

Я посмотрела на него.

Он стоял, покачиваясь, с одной человеческой рукой, второй покрытой шерстью, и виновато рассматривал пол.

— Чего ты боялся?

— Что ты скажешь нет. Про меня. Про волка. Про все.

По крайней мере, это было честно. Вероятно, единственное преимущество его состояния заключалось в том, что врать он сейчас действительно не мог. Для этого требовалось удержать в голове хотя бы одну мысль дольше нескольких секунд.

Костя поднял лицо и вдруг просиял.

— Вита! А выходи за меня!

— Нет.

Он заметно расстроился, но ненадолго.

— А утром станешь моей женой?

— Утром мы с тобой серьезно поговорим.

Костя подумал, согласился и осторожно шагнул ко мне. Я сразу выставила скалку перед собой.

— Что и целоваться не будем?

— Не будем!

— Совсем?

— Пока я не пойму, что происходит, даже не приближайся.

Он все равно приблизился. Не нагло и не резко, а с той пьяной уверенностью, когда человек искренне считает, что ему разрешили, просто формулировка была сложная. Я уперла скалку ему в грудь, но Костя перехватил ее, отвел в сторону и наклонился ко мне.

— Вита…

— Даже не начинай.

— Я люблю тебя.

— Это ты уже говорил.

— Значит, можно целова-аться...

— Логика у тебя сегодня умерла первой.

Он все-таки успел коснуться губами моего виска. Я дернулась, наступила на рассыпавшийся сахар, чуть не поскользнулась и вцепилась в его плечи. Костя воспринял это как приглашение, обнял за талию и потянулся к губам.

Я ладонью закрыла ему рот.

— Нет.

Он поцеловал ладонь.

— Тоже нет.

Костя поцеловал запястье.

— Орлов!

От моего голоса он вздрогнул и снова начал превращаться. Шерсть побежала по спине, мышцы дернулись, брюки съехали с изменяющихся ног и остались лежать посреди кухни. Огромный волк выскочил из них, поскользнулся на сахаре, проехал боком до двери и врезался в косяк.

Я посмотрела на брюки.

Потом на волка.

— Отлично. Теперь ты еще и голый. Вот именно этого мне сегодня не хватало!

Костя поднялся, встряхнулся и с остатками достоинства вышел в коридор. На третьем шаге его повело влево. Он уперся боком в стену, постоял, собираясь с силами, добрался до входной двери и лег поперек порога.

Я осторожно приблизилась. Не потому, что он выглядел опасным. Сейчас он больше походил на огромного уставшего пса. Просто разум напоминал, что это волк. Зубы у него настоящие, когти тоже, а я до сих пор не знала, насколько человек внутри контролирует зверя.

Костя открыл один желтый глаз и тихо заскулил.

Я остановилась.

— Даже не пытайся давить на жалость. Ты мне дом вверх дном перевернул.

Он прижал уши и