— В котором часу она появилась?

— Я не знаю, когда она приехала во двор, но к нам подошла, десяти еще не было. Вся на взводе такая. «Мужики, — говорит, — дайте что-нибудь выпить, боль в душе унять». А у нас у самих с вечера глотки сухие. Ну, мы ей объяснили, так, мол, и так, не обессудь, сердечная. А она выкладывает на стол файды на литр и говорит, что сама сходила бы, да где магазин, не знает. Витек, конечно, тут же умёлся, принес хорошей водки, какой она просила, и деваха боль в душе уняла. Хорошо уняла, от столика покачиваясь уходила.

Как из-под земли, вырос Витек. Ставя на стол две бутылки, добавил:

— Даже машину здесь, во дворе, оставила. Потом, говорит, заберу — завтра. Вот, мешки денежные! И не боится, что угонят, потому как на следующий день новую сможет купить... Эх, мне бы такой автомобильчик!

«Ты бы не просыхал месяцев шесть», — подумал я, а вслух спросил:

— Она говорила о чем-нибудь? Не молча же вы боль в душе унимали!

— Говорили маленько, — сказал Красивый. — Она говорила, в основном. Спросила меня, часто ли я гуляю от своей бабы. А когда уходила, Витьку наказ дала никогда не путаться с чужими женщинами. Потому что если об этом узнает его родная баба, то она может расстроиться и напиться в стельку.

— Про своего мужика она ничего вам не говорила?

— Это которого убили-то? Не-а, почти ничего. Сказала только, что козел он хороший и что она еще до него доберется. Рыжая больше о себе разговор вела. Все спрашивала, не слишком ли старо она выглядит?

— Ну и как, по-вашему?

— А что, нормально выглядит. Мы ей так и сказали, а она нас подлизами назвала. Ну, вроде того, что мы тут сказки рассказываем, чтобы еще на бутылку выклянчить. В общем, дала она нам еще на пузырь, напомнила Витьке, чтоб с чужими не путался, и ушла.

— Во сколько?

Красивый пожал плечами:

— Ну, во сколько она подошла? Вот и приплюсуй еще минут сорок.

— Но точного времени ее приезда вы не знаете.

— Нет. Сказано ведь уже... Ты вот что, ты у тети Шуры спросить попробуй. Вон, видишь, она вышла как раз. Она у нас здесь и ЦРУ, и ФСБ, и «Абвер», и все, что хочешь. Короче — штандартенфюрер Штирлиц. Тетя Шура ее должна была запомнить, она ведь в том же подъезде живет, где квартиранта грохнули... Ну как, начальник, нормально мы гоним?

Я понял намек, выложил на стол еще одну купюру и попрощался с мужиками.

Тетя Шура оказалась довольно крепкой на вид старушкой с большим добродушным лицом. Она, одетая в серую фуфайку и пуховый платок, в одиночестве сидела у подъезда на табурете, который вынесла с собой.

Я подошел, поздоровался и спросил:

— Это вы — тетя Шура?

Она посмотрела на меня исподлобья и проворчала:

— Тебе разве Красивый не сказал, что я ни с ним, ни с его дружками знаться не желаю? Если он забыл по пьяной лавочке своей, то я тебе говорю: проваливай подобру, покуда крик не подняла!

— Вы не так поняли, тетя Шура, — поспешил я объяснить. — Я из милиции, убийство в вашем подъезде расследую.

Она недоверчиво оглядела меня с ног до головы, хитро прищурилась:

— А документы где?

Я показал свою лицензию на частную охранную деятельность. Тетя Шура только фыркнула:

— Разве ж это документ! Настоящие милиционеры — они недавно ушли — совсем другие мне показывали. Ты, парень, не из милиции.

— Из милиции я, из милиции. Мы, тетя Шура, — коммерческая милиция.

— Это как же так? — искренне удивилась старушка. — Нешто есть такая?

— Есть. И уже давно.

— И чем же она от нормальной милиции отличается?

— В коммерческую, тетя Шура, принимают только самых достойных, самых-самых честных и неподкупных. Ну и зарплата у нас немного больше, чем в нормальной милиции.

— А сколько?

— Не могу говорить. Я подписку давал о неразглашении. Если нарушу, меня оттуда выгонят и отправят обратно, к нормальным.

— Зачем же ты уходил от них? От нормальных-то?

— Там начальства слишком много, — честно признался я.

Тетя Шура посмотрела на меня теплее обычного:

— Какое же звание твое в этой коммерческой милиции?

— Штабс-капитан Панин, — отрекомендовался я, не моргнув. — Как при царе, помните?

Она добродушно рассмеялась:

— Откуда же мне помнить, когда я при Сталине родилась! А зовут-то тебя как?

— Можно просто Иваном, — я сделал небольшую паузу. — Я задам вам несколько вопросов?

— Задавай, что ж с тобой сделаешь. Только я и сама могу тебе все рассказать. Меня ведь спрашивали уже сегодня... Значит, рыжая мадам на белой машине подкатила в половине девятого. Вошла в подъезд, но через минут, наверное, пять спустилась. Отошла вот сюда, к палисадничку, голову ко второму этажу задрала да как крикнет: «Козел!» Потом вон туда, за столик, пошла, к Красивому. Ну и с ними пила, сидела с полчаса, наверное. А после, пьяная, ушла пешком, даже про машину свою забыла.

— До этого она бывала здесь?

— Нет, не было ее. Она ведь к новому жильцу приходила, а он только позавчера вселился.

— А к нему еще кто-нибудь приходил в эти дни?

— Я не знаю, к нему ли, но после того, как ушла пьяная рыжая, подъехала какая-то женщина на красной «восьмерке» и тоже заходила в подъезд. Эта, которая в светлом плаще, вышла тоже минут через пять, села в машину и уехала.

— А вы не могли бы сказать, как она выглядела?

— Ну, темноволосая такая, в светлом плаще... Я, по-моему, ее даже видела где-то. Но не здесь, не у нас.

— Может, она просто на какую-нибудь актрису похожа?

— Может быть, и на актрису, не знаю... Ее эта «восьмерка» уже стояла здесь вчера, во второй половине дня.

— Долго?

— Нет, не долго. Квартирант, значит, в магазин вышел, после «восьмерка» подъехала. А как квартирант из магазина вернулся, «восьмерка» уехала сразу. Но это, Ваня еще не все... Ты не обижаешься на меня, что я с тобой вот так, как с внуком?

— Все нормально, тетя Шура, — усмехнулся я. — Продолжайте, пожалуйста.

— Сегодня, когда отъехала «восьмерка», прямо к подъезду подкатила черная «девяносто девятая». Из нее вышли трое нерусских и тоже стали подниматься. Но через минуту выбежали они почти бегом и матерились по-ихнему, по-ненашему. Сели обратно в машину и уехали быстро-быстро.

— Нерусские — это кто такие?

— Да дьявол их разберет! Кажись, наши бывшие армяне...

На улицу вышла еще одна старушка. Она поздоровалась с тетей Шурой, присела на лавочку.

— Шура, — сказала