Капитан кивнула, старательно сохраняя маску равнодушия на лице. Затем повернулась к конопатому пареньку и кивнула ему, и тот подкинул голубя в воздух. Голубь взлетел и скоро скрылся из виду, унося с собой известие для жителей острова. Матросы, явно обрадованные тем, что герольд не впала в неистовство, обозленная их просьбой, вернулись к своим делам. Когда они ушли, капитан повернулась к Левен. Всякую формальность в ее голосе и позе как рукой сняло.

– Так ты что, достопримечательности там смотреть собралась? Стало быть, ты проделала такой долгий путь из самого Стратума, чтобы просто увидеть Дикий лес?

– А почему ты сначала взяла меня на борт, а не спросила о том, зачем я еду, еще когда мы были в порту?

– Спугнуть боялась. Вдруг ты встала бы на крыло еще там, в порту, и разнесла бы в щепки мое судно. Тебе ведь это легче легкого. А здесь, – капитан повела вокруг себя рукой, указывая на окружавшую их синюю морскую гладь, – ты еще дважды подумаешь, прежде чем рубить сук, на котором сидишь. Крылья-то вряд ли донесут тебя до суши.

– Ты действительно думаешь, что герольды такие звери? Послушать тебя, так я прямо непредсказуемая скотина.

Наверху закричали, и только что поднятый парус захлопал на ветру. Левен заметила, что капитан смотрит на нее как-то странно.

– Освящающая Илевен, сколько народов ты покорила во славу империи?

– Пять. – Левен ответила не задумываясь. Когда воюешь восемь лет подряд, подробности врезаются в память навсегда, хочешь не хочешь. – Пять новых освященных стран, принятых в теплое лоно империи.

Капитан кивнула, глядя на палубу.

– Мы, ностийцы, ведем свои торговые дела по всему континенту и за его пределами. Мы часто берем на борт тех, кто хочет перебраться в иные земли в поисках лучшей доли – или бежит от беды. – Она подняла глаза и поглядела прямо на Левен. В упор. Ее взгляд, прежде такой дружелюбный и теплый, стал заметно холоднее. Можно даже сказать, заледенел. – Носту перепало немало работенки от тебя и твоих друзей-герольдов за последние годы. И знаешь, те, кто бежал от вашей священной оккупации, называли вас не просто непредсказуемыми скотами, а куда хуже.

– А-а. Понятно. – Левен кашлянула, прочищая горло, и пожалела, что рядом нет ее братьев и сестер – герольдов. – Возможно, те люди, что бегут, не желая сражаться, как раз и есть те, кто отвергает дары империи. Но я обещаю тебе, капитан, держать себя в руках, пока я здесь, на твоем корабле.

Она повернулась к капитану спиной и отошла к борту, стараясь сохранять достоинство. Что ж, ее затея поехать на остров, чьи обитатели славятся своей ненавистью к империи, с самого начала выглядела странной. Чего она ждет от правителей Бретлении? Что те примут ее как родную и дадут ей ответы на вопросы, которые она даже себе толком задать не может?

Глядя на волны, Левен снова вспомнила Босс, ее совет уезжать из Стратума и то, как пальцы старшей больно впились в ее руку.

«Кажется, я во что-то влипла».

10

Центром жизни друинов был Досрайх, последний великий Заповедный дуб, который посадил Друиданнон еще в детстве. Киллиан вырос среди его гигантских корней, но у юноши и теперь захватывало дух от одного вида дуба-исполина. Крона на сотни футов возвышалась над самым высоким деревом в Диком лесу, а колоссальный ствол вобрал в себя целый мир – так, по крайней мере, всегда казалось Киллиану. Друины веками выбирали из ствола мягкую белую сердцевину, устраивая в нем свое святилище, а Досрайх, который всегда был непростым деревом, продолжал расти вокруг них.

Вот и сегодня Тропа привела их с Эденом к городу в великом дубе, где, как всегда, царило оживление. На серо-зеленой коре мягко светилось множество окон; двери между корнями пропускали внутрь и выпускали наружу мужчин и женщин с рогами разных форм и размеров; плетеные корзины с грузом взлетали с земли на ветки при помощи целой системы веревок и блоков, а из птичьих ходов в стволе дерева то и дело вылетали галки, сороки и вороны, уносясь куда-то с донесениями, так что над головами пришедших мелькали туда и сюда черно-белые пернатые силуэты. В Досрайхе постоянно заседал Совет ордена друинов, и здесь же самые юные из посвященных обучались искусству ходить по Тропам Дикого леса, говорить со всем, что растет и живет в лесу, и, главное, сохранять контроль над собой в то время, когда зеленая сила Дикого леса начинала бурлить в их крови.

Внутри дуб освещали тысячи свечей, похожих на причудливые грибы, которые гроздьями росли прямо из его сердцевины. Где-то у самой вершины, куда вели бессчетные винтовые лестницы, пела свирель, а на многочисленных насестах сидели галки и галдели так громко, что почти заглушали музыку.

Эден, все еще красный от возмущения, повернулся к Киллиану.

– Жди меня здесь. Сейчас я пойду к старейшине Кирке один, но я уверен, что, выслушав меня, она захочет поговорить и с тобой.

С этими словами старший друин шагнул к одной из лестниц и пошел наверх. Внизу, как всегда, было полно друинов; одни ждали в центральном зале приказаний главы ордена, другие просто явились повидаться с коллегами и поговорить. В зале горели очаги, в которых дымил торф; воздушная тяга, особенно сильная в вертикальном пространстве полого ствола, увлекала едкие клубы густого дыма наверх, где они выходили наружу сквозь щели.

Киллиан подошел к стене сообщений. Она была настолько изрезана нишами для птиц, что напоминала огромные соты. В них – каждая в своей ячейке – обычно сидели галки и другие ручные птицы, ожидая, когда им привяжут к лапке клочок пергамента с записанным на нем известием и отправят в полет.

Сейчас почти все ячейки пустовали – значит птицы разлетелись по делам. Киллиан вздохнул. Даже величие Досрайха не радовало его сегодня. Его мысли постоянно возвращались к разрытой Тропе; перед глазами вновь и вновь вставал дунохи, яростно вонзающий в землю широкие лопаты рогов; в результате его трудов от Тропы не осталось и следа, как будто люди не ходили по ней тысячи лет. Но больше всего Киллиана тревожил разлад в душе леса – разлад, которого не чувствовал Эден.

Вдруг над его головой кто-то пискнул. Он поднял взгляд и увидел молодую галку, которая смотрела на него из одной ячейки.

– Привет, – сказал ей Киллиан.

Галка снова пискнула, еще более настойчиво, и Киллиан порылся у себя в карманах, ища что-нибудь съестное для птицы. Нашел горсть орешков – самая удобная закуска для долгих блужданий по Тропам, – вынул