Решение оказалось правильным. Щенок мирно спал или просто лежал в сумке, пока Семён Семёныч и Гулька делали свои дела. Семён Семёнычу не хотелось, чтобы все узнали про щенка: сразу набегут, будут галдеть, восхищаться, совать руки, чтобы его погладить, а он ещё такой слабый. И укола ему ещё не сделали, сердце может не выдержать. Ведь у него столько впечатлений.

* * *

Из-за утренних хлопот завтракали поздно, так что это был почти обед. Щенку папа сварил курицу, дал остыть, нарезал мелких кусочков и положил в миску с бульоном. Как только он внёс миску в дом, волчонок сразу заторопился к ней и, захлёбываясь, стал лакать бульон и глотать мясо. Потом дочиста вылизал миску. Посмотрел на папу, на Гульку, понял, что больше не дадут, улёгся на подстилку и заснул. Он уже не казался скелетиком в шкурке, хотя был ещё очень и очень худым.

– Ещё дня четыре-пять, и восстановится, – сказал папа.

* * *

Рассказать о волчонке пришлось уже следующим утром. К завтраку Семён Семёныч и Гулька вышли с сумкой. На вопрос, зачем она, Семён Семёныч объяснил, как и было условлено с Гулькой, что Гулькина кукла заболела и её нельзя оставить одну. И Гулька утвердительно кивнула. Всё бы хорошо – ну кому интересна больная кукла, но щенок в сумке вдруг завозился, сумка задвигалась и повалилась набок. Из неё выглянула и сразу спряталась мохнатая мордочка. Ну и пришлось всё-всё рассказать, начиная с самого первого появления волчонка на поляне.

Потрясение было всеобщим, даже Вовка открыл и не сразу закрыл рот. Всем захотелось посмотреть на щенка, но папа не разрешил. Он объяснил, что волчонку нужно постепенно привыкать к такому большому количеству совершенно незнакомых, а потому страшных существ. Пусть поглядит из своего укрытия, поймёт, что опасность ему не грозит. И вообще, он ещё очень слаб, пусть несколько дней поспит, поест, окрепнет, и тогда вылезет сам: любопытство победит.

Семён Семёныч видел, как всем хочется погладить волчонка, потискать, почесать его за ухом, но они понимали, что сейчас этого делать нельзя. Только Вовка пробормотал, что ничего с волчонком не случится, если его ненадолго вытряхнуть из сумки, но его никто не поддержал, и он замолк. Дашка пересела поближе к Семёну Семёнычу и прошептала в ухо:

– Мне не сказал! Никогда не прощу! – Но Семён Семёныч понимал, что это шутка.

– Кстати, Боря, – спросил папа, – в ваших запасах есть сырое мясо? Просто мясо, без приправ и специй?

Такого мяса у дяди-Бориного семейства не нашлось. Стало ясно, что в ближайшие дни кому-то придётся съездить в деревню за едой для Фантика. То есть папе. Пока что Фантик или сидел в доме, или ездил с Семён Семёнычем и Гулькой в сумке: к озеру – за водой или умываться, к костру – просто посидеть поговорить с Дашкой и так далее. Дашке разрешалось поглядеть на него, чуть раздвинув края сумки. Фантик пугался и пытался рычать, но пока что рык у него плохо получался. Купались по очереди: кто-то один – папа, Гулька или Семён Семёныч – должен был дежурить возле сумки, иначе Фантик поднимал такой крик, что все бросались на помощь.

Семён Семёныч чувствовал, что сумка постепенно тяжелеет, но терпел и таскал её. Гулька тоже, как могла, помогала ему, и Вовка как-то назвал их «волчья семейка». Семён Семёныч молча поглядел на него, давая понять, что и это будет добавлено к списку Вовкиных грехов и припомнится после возвращения в Москву. Вовка отвернулся: наверное, понял. Пару раз с сумкой ходили даже в лес, недалеко, конечно, но Фантик забеспокоился и начинал повизгивать: то ли родные запахи его волновали, то ли тяжёлые воспоминания о блужданиях по страшному лесу, – и носить его в лес перестали.

Фантик начал бегать по дому, от Гульки не отходил ни на шаг, охотно сидел на руках у папы, а Семён Семёныча почему-то опасался. Наверное, чувствовал, что тот осуждает беспорядок, который Фантик устраивает в доме.

Но еду из его рук брал охотно и покорно висел, когда Семён Семёныч относил его за шкирку на отведённое ему место. Вскоре он стал бегать за Гулькой по всей поляне, но прижимался к ней и тоненько рычал, когда к ней подходил кто-нибудь «не свой».

Однажды Семён Семёныч спохватился, что давно не видел ни Гульки, ни волчонка. Он обнаружил их за палаткой. Гулька сидела на своём стульчике с книжкой в руках и «читала», то есть рассказывала её содержание Фантику и показывала картинки. Ще

Семён Семёныч тихо удалился и пошёл звать Дашу полюбоваться на это зрелище. Вдруг за его спиной раздался Гулькин крик: «Отдай!» – и он увидел щенка с книжкой в зубах и бегущую за ним Гульку. Когда книжку удалось отобрать, она была уже в плачевном виде. Чтобы успокоить Гульку, пришлось ей пообещать купить такую же сразу, как только они вернутся в Москву. Убедить Гульку, что учить волчонка читать не нужно, оказалось непросто. Вместе с Дашей дружно объясняли, что, во-первых, это невозможно, во-вторых, незачем, а в-третьих, надо сначала самой научиться читать и писать, поэтому обучение щенка надо отложить, пока Гулька сама не пойдёт в школу и не окончит хотя бы первый класс.

* * *

Ехать в деревню за мясом, естественно, не хотелось. На пробу Фантику дали тушёнки, он понюхал и отвернулся. Дядя Боря предложил выварить тушёнку, промыть и дать щенку. Дали немного, но и это блюдо он не стал есть. Вовка предложил не кормить Фантика два дня и снова дать тушёнку: с голодухи сожрёт. Все возмутились, и Семён Семёныч тоже, хотя в глубине души он соглашался, что это было бы правильно. Но не кормить волчонка, чуть не умершего от голода, целых два дня было просто невозможно. Как при этом смотреть ему в глаза?!

Дашка была поймана на том, что совала Фантику конфеты, и получила строгий выговор от папы и Семён Семёныча.

Дядя Боря предложил дать Фантику рыбы, и вместе с папой они отправились на ловлю. Вскоре они вернулись с двумя замечательными щуками и выложили их на берегу на песок. Всё население поляны, и Фантик тоже, пришло посмотреть на них. Щуки лежали, разевая и закрывая рот. Фантик сунулся понюхать одну, но зубастый рот вдруг захлопнулся, раздался визг, и Фантик с поцарапанным носом завертелся на месте. Кровь быстро остановили, остальное он зализал