Он психиатр, а не дерматолог, в родинках и экземах ничего не понимает.

Он сходил к коллегам, и один из них, старый одинокий циник Абрамович, успокоил его: опасности нет, это не заразно. Циникам Барановский всегда верил больше, чем оптимистам.

Однако старик Ф не выходил у него из головы.

Барановский поднялся в кабинет и позвонил, чтобы прояснить свою вечернюю судьбу. Но тут его постигла неудача – Зоя уехала, а Риту он рассеянно назвал Зоей и тем самым освободил себе вечер.

Поэтому Барановский решил провести вечер нравственно – скучая в библиотеке. Там вместо путеводителя по усадьбе он зачем-то стал листать ветхий альбом с газетными вырезками.

Вдруг он обнаружил напечатанную в «Саратовском курьере» заметку о приказчике, у которого на спине оказалось родимое пятно в форме буквы «добро», а у его брата была буква «веди».

Раздел курьёзов, 1904 год – с соседнего листа на Барановского накатила волна Японского моря, в которую уткнулся крейсер, не сдающийся врагу. Лязгнули кингстоны, крейсер скрылся из глаз – с разноцветными флажками на мачтах, что особым образом передавали буквы.

Так, кажется, это и называлось – флажная азбука. Или флажковая? Тряпичная азбука, одним словом.

«А» было флажком с кружком посередине, «б» с полосочкой и так далее. Матросы с помощью флажков сообщали: «Погибаю, но не сдаюсь».

Сам Барановский помнил памятник погибшей в иное время другой эскадре. Это было под Новороссийском – на памятнике флаги-буквы были сделаны из жести.

Буквы всегда собираются в слова, написаны ли они на бумаге или же на камне и ткани.

Старый Абрамович, к которому Барановский пристал с этими историями, только отмахнулся.

Но среди старых карточек Барановский нашёл историю нищего инвалида, который, несмотря на увечье, в остальном был физически совершенно здоров. Безрукий алкоголик с идеальной печенью, вечный жилец здешнего отделения для буйных, он нёс на себе букву «ю».

Теперь Барановский стал пристальнее следить за утренним парадом пациентов на плацу. Буквы многих он уже знал и теперь обнаружил в движении людей что-то осмысленное.

Он перебрал эти буквы и понял, что слева идёт пациент с буквой «в», за ним шизофреник с «е», третьим держит равнение другой – с «ч»… «Н», конечно, предполагалась в этом ряду, Барановский догадывался о нужной букве, даже не помня лица больного.

Он написал однокурснику, письмо было полно шуток и иронии, но просьбу он постарался сформулировать чётко.

Однокурсник уже был одной ногой за границей, его сдувало ветром перестройки, потому что этот ветер дул с востока на запад. Но будущий американец не пожалел своего времени и просьбу выполнил.

Через неделю пришёл ответ. Конверт распирала фотография, снимок статьи в журнале. Пациент, знакомое название больницы – той, где он коротал дни.

Буква была чётко видна – прямо под лопаткой.

Но больше Барановского поразила подпись под статьёй.

На всякий случай взяв с собой непочатую бутылку, он выскочил из своей комнаты. Дверь за спиной хлопнула неожиданно сильно, и Барановский скорее почувствовал, чем услышал, что гипсовый амур таки рухнул на пол.

Идти было недалеко – шесть шагов. Барановский сделал их и без стука ввалился к автору.

Вместо приветствия Барановский спросил его с порога:

– Абрамович, а вы не встречали людей с отметинами в виде еврейских букв?

Старик-психиатр посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом и стал медленно расстёгивать пуговицы рубашки. Он повернулся, и молодой врач увидел у него на спине странный крестик.

– Мой отец, – мрачно сказал Абрамович, – так и звал меня – «Алеф». У нас тут все с буквами, так назначено.

– А кто их должен сложить вместе, эти ваши буквы?

– Сами сложатся. Может, – веско ответил старик, – это память Бога, Его заметки свыше. Заметки на человеческих телах. А на чём Ему ещё записывать? Тут вопрос, имеем ли мы право читать?

Они пили долго и мрачно, и бутылка Барановского растворилась в куда большем запасе Абрамовича. Пили они так, что, вернувшись, Барановский забыл захлопнуть пустую раму форточки, затянутую марлей.

Парк шумел тревожно, оттуда летели в комнату стаи комаров. Рядом с кроватью лежал амур, похожий на дохлого белого голубя.

Комары мучили Барановского всю ночь.

Он расчесал себе спину, а наутро зуд усилился. Барановский встал спиной к мутному зеркалу, в которое смотрелся ещё старый князь, держа другое – зеркальце для бритья – перед глазами, и увидел то, что ожидал.

Под лопаткой у него, перевёрнутая, но хорошо видная в зеркале, горела буква «я».

(зерновоз «валентина серова»)

По направлению от думы к торговым рядам медленно подвигается санитарная комиссия, состоящая из городового врача, полицейского надзирателя, двух уполномоченных от думы и одного торгового депутата.

Антон Чехов. Надлежащие меры

Зерновоз «Валентина Серова» был под ними.

Он шёл, переваливаясь на волнах, но ровным курсом, и могло показаться, что судно совершает обычный рейс.

– А кто это – Серова? – спросил Вольфганг.

– Actress, – не вдаваясь в подробности, ответил Ванюков. – Soviet.

– Толстая? – переспросил коллега; его русский язык часто приводил Ванюкова в замешательство.

– В смысле?

– Ну это… Актрисы прошлого всегда либо толстые, либо худые. Теперь – только худые. А вот раньше всё по-другому. Раньше была Марика Рёкк… И Мэрилин Монро была толстая.

– А, ну в этом смысле… Нет, худая, кажется.

Ванюков снова посмотрел вниз, переговариваться сквозь шум в вертолёте ему не хотелось.

Раньше в «Валентине Серовой» помещалось пятьдесят тысяч тонн зерна. В общем, она была довольно упитанна, хотя бо́льшая часть груза давным-давно ушла не по назначению. Попросту – сгнила.

Беда в том, что на ней не было экипажа.

Экипаж сняли с неё семь лет назад, но сухогруз не ушёл на дно, как собирался, а растворился в океане. Год назад его засекли снова, но начался шторм, буксировщик обрубил трос. Про блуждающий зерновоз писали журналисты. Это всегда поэтично – одинокий корабль с женским именем. «Летучий голландец», «Мария Целеста», «Королева океана», «Звезда морей».

Корабль с тайной – это всегда интересно читателям.

Ржавый коричневый борт, русские буквы, запах скисшего много лет назад груза – это скучно. Кому нужны унылые подробности?

Ну и санация – в этом и вовсе никакой романтики.

Тут была главная проблема – никто не знал, что за плесень там развелась. Никто не знал даже, осталось ли там зерно. Кто его там клевал, кто ел. Всё это были материи унылые, с которыми нужно было поступать по инструкции, то есть по многочисленным инструкциям.

Оттого в службе у Ванюкова никакой романтики не было.