Теперь партия зависла, потому что этот неизвестный Иегуда назначил курьером Иосифа. А Иосиф не передавал ходов уже лет двести, поэтому партию невозможно закончить. В результате кто-то наверху очень недоволен всем этим бардаком, и Смерть послали прекратить это безобразие.

В этот момент я брякнул:

– Может, партию тупо доиграть?

Все посмотрели на меня. Было такое впечатление, что я кинул камень в заболоченный пруд, когда на берегу собрались девочки в выпускных платьях.

– Можно доиграть, – задумчиво сказал я. – Если так нужен курьер, то пусть ходит тут, из угла в угол. Позовём какого-нибудь мастера с бульвара.

– Не надо мастера с бульвара, – сказала Смерть. – Ты будешь играть белыми.

– С вами?

– Милый, тебе что, жить надоело? С отцом своим.

– Он не умеет, – вмешался отец с видимой тревогой.

– Зато вы скоро разучитесь.

Появились две доски, и я отсел в дальний угол. Отчего-то участие этого вечного Иосифа было обязательно, и он принялся комично бегать между нами.

Я вспомнил школу и то, как почти выиграл тогда турнир во Дворце пионеров. Отец быстро проломил мою защиту, но что-то мешало ему добить противника. Я сделал ещё несколько ходов – у меня был практически цугцванг – и внезапно пробил диагональ. Чёрный король заметался, как Иосиф с теми бумажками, что мы передавали друг другу.

Отец подытожил:

– Ну вот и всё.

Смерть с видимым раздражением заметила:

– Вы поддались.

– Какая разница, ведь правила соблюдены.

– Жаль.

– А уж мне-то как! – ответил отец тусклым голосом.

Отец встал и принялся собираться. Смерть тоже встала. Я с запозданием понял, что случилось что-то страшное и непоправимое.

– Да, милый, – ласково сказала Смерть. – Они ведь играли на жизнь – такое правило положил Иегуда своему партнёру, и правило должно быть соблюдено.

Отец стоял уже в пальто. Он цапнул со стола недопитую бутылку – я клянусь, в ней оставалась половина – и теперь держал горлышко, как рукоятку гранаты.

– Ты меня очень обяжешь, – сказал он, – если не будешь сейчас вставать и прощаться.

Иосиф, стоя в другом углу треугольника, развёл руками: «Я-то, дескать, что могу сделать? Я – вечный, но тут не главный».

И все они вышли разом, оставив меня в пустой комнате, за окнами которой сгустилась холодная чернота.

А тут было светло, и отопление хорошо работало.

Только одиноко висело на стуле моё наследство.

(азбука)

– «Тайная цыфирь, или Новая азбука для письма вязью»! – сказал Басманов, подавая свиток.

Фаддей Булгарин. Димитрий Самозванец

Барановский поселился во флигеле больницы и по утрам изучал лепнину на потолке.

Амуры летели между трещин и, как голуби, гадили на пол белым.

Он даже передвинул кровать от стены, опасаясь, что гипсовый амур как-нибудь ночью бросится на него врукопашную, не ограничившись стрелами.

Распределение было неудачным, но на удачное он и не рассчитывал. Три года – и он покинет этих сумасшедших и отправится в мир чистой науки. Впрочем, психиатру не пристало называть их сумасшедшими. Это было слово неверное – они были просто «пациенты».

Больница поселилась в старой усадьбе на окраине мегаполиса.

Вроде и город, а вроде и нет – огромный парк рядом с кольцевой дорогой, вечером можно выбраться в театр, если не хочешь нарушать с коллегами указ по борьбе с пьянством.

Больница состояла из трёх корпусов: главный и ещё два полукругом, по границам большого двора, поросшего редкой травой. Барановскому рассказали, что князь тут устраивал парады из крепостных, вспоминая свою боевую молодость. Барановский всё время путал имя давнего владельца, несмотря на то что оно было похоже на его собственное. Главное, он не путал больных. Но всё же – Бобринский или Боровский… Нет, не важно.

Его учитель, старый профессор, рассказывал на лекции, что к моменту полётов в космос алкоголики перестали видеть чертей. Некоторые видели немцев-карателей, кто-то – инопланетян, а вот черти пропали: сменился контекст психоза.

Исчезли воображавшие себя Наполеонами. Сейчас в палате найдёшь разве что Сталина.

* * *

Рядом дышал соблазнами большой город – и Барановский колебался, поехать ли в Автово к Зое или всё же к Рите на Гражданку.

Эти величины были взаимозаменяемы, как пациенты, но требовали разной подготовки и схем лечения.

К Рите или к Зое? Боровский или Барятинский – да всё едино, всё решится в последний момент. Можно сходить в библиотеку, не надо даже брать книг: на стене висит щит с историей усадьбы – размытый дореволюционный снимок, военные развалины и главврач, получающий орден. Там и написано… Боровский, кажется.

Молодой врач любил сидеть на крыльце и глядеть, как пациенты в начале дня выходили на пространство между корпусами, будто для утренней поверки.

Пациенты, впрочем, не бродили по двору хаотически, а строились в шеренги. Пять или шесть человек замирали на минуту, менялись несколько раз местами, а потом удивительно чётко шли от одного корпуса к другому. Ать-два – шагали они по плацу.

И вот уже бежал другой больной, что кричал как командир: «Перестройка! Перестройка!»

Этот больной ходил с портретом Генерального секретаря на груди. Фотография облысевшего человека была пришпилена к халату булавкой, и он изводил Барановского разговором о том, что родимое пятно на голове главы государства меняет форму, мельчает, стирается понемногу и это особый знак им всем.

Барановский вежливо слушал про секретаря и его пятно, как слушал всякий другой систематизированный бред.

Пятно было не просто так – метина, предчувствие перемен, знак, одним словом.

Но по команде «Перестройка!» пациенты и правда перестраивались и снова шагали по двору.

Барановский сидел на крыльце и курил уже третью сигарету. Мысленно он обряжал больных в кафтаны старой русской армии, надевал на них парики и шапки, вооружал старинными ружьями.

Как-то он на минуту решил, что кто-то из его предшественников придумал безумную схему групповой терапии… Но нет, тут и слово «безумный» было скользким, неверным, да и про такую новацию он знал бы.

Вчера с ним произошёл неприятный случай.

Про схемы лечения в психиатрии он знал много, а вот с кожными болезнями был знаком слабо.

Поэтому вечером он с тоской разглядывал старика в процедурной.

У того на спине была экзема странной формы – похожая на букву «ф».

Но это Барановский был в тоске, а вот больной сидел прямо и безмятежно улыбался.

Старик был давно стабилизирован и прожил тут лет двадцать. Выходить ему было некуда, мир не ждал пациента Ф.

«Выглядел фертом» – или как там? Может, франтом?

Но опасность была в другом.

«Инфекционное или нет? Ну нет, наверняка нет.