вы сами ослепнули, теткой деушку назвать. Вопросы он мне отлично задает! Я тут на работе, а вы, я не знаю где. И, между прочим, я с такими хамствованниками вообще не разговариваю, у меня другой круг общения. Идите себе!

Лысый грубо выругался. Потом сказал:

— Тетка, не нарывайся. Я спросил, а ты ответь. Парень такой. Без шляпы. Наверно, с сумкой.

То ли он ножик свой драгоценный достал, то ли просто посмотрел на Ануш по-своему, но настала неприятная пауза. И спустя эту паузу, она дрожащим голоском ответила, что если они про сумку, то им надо в другую сторону, в комнату двадцать восемь, потому что я только в ту комнату и рвусь, к Эдуарду Эдуардовичу, а его уж и давно нет, еще с обеда ушел.

Я даже знал, куда он ушел.

— Я проверю, — сказал Лысый значительно, да так, что у меня даже в темной каморке волосы зашевелились (до сих пор не понимаю, как это у него получалось, даже интересно, честное слово!), — и если что не так, то я вернусь, и песня, которую ты тут выла, лебединой песней будет тебе. Так что жди здесь и никуда не уходи.

И утопал вместе со своими Сашками.

Ануш с минуту постояла на месте, потом тяжело вздохнула.

— А ведь песня-то хорошая, — тихо сказала она.

Что-то там повозилась на полу, видно, бумаги свои подбирала, которые уронила с испугу, и удалилась неуверенным шагом.

Наступила полная тишина.

Надо было побыстрее убираться оттуда, но страшно было, я никак не мог себя заставить открыть дверь каморки. Вдобавок, наверное, от сильного нервного напряжения (хотя я раньше за собой такого не замечал) внезапно возник острый, почти непреодолимый, пусть простят меня дамы, позыв к мочеиспусканию.

Этого еще не хватало, подумал я, ну, вот что теперь делать? Туалет в нашей редакции был в той стороне, куда упилил Лысый со своими Сашками, и в данный момент недоступен. В отчаянии я вспомнил, что вообще-то у меня в руке усилитель желаний, усижел, чтоб его, и если бы эта штука работала нормально, то есть таки действительно исполняла желания, и я сижу в полной темноте, то если я правильно понимаю его работу, он мог бы превратить эту каморку в сортир, стоит только нажать кнопочку...

Тут я сказал себе:

— Стоп, Сережа!

На самом деле, если помните, я Константин, просто это у меня с детства такая присказка, уж и не помню, с чего взялась. Я сказал себе своё «стоп, Сережа», потому что подумал — если я стою с усижелом в руке в полной темноте и относительно полной тишине, то спектр вариантов для исполнения желаний должен по идее сильно расшириться. То есть если бы я, к примеру, стоял на Красной площади и захотел бы очутиться на Пляс Пигаль, то фиг бы у меня получилось, потому что, насколько я понял, при переходе с карточки на карточку, предлагаемые обстоятельства, то есть видимая мной, ощущаемая мной картинка вокруг меня не должна изменяться. Конечно, можно себе представить (это я сейчас так рассуждаю, а в каморке было мгновенное озарение), что я перейду в мир, где в Париже, на Пляс Пигаль стоят себе мавзолей Ленина, памятник вечной русско-украинской дружбе, Собор Василия Блаженного, а по разным сторонам виднеются стены Кремля и ГУМа, причем неподалеку дерутся на французском отборном мате в дугу пьяные фальшивые Ленин со Сталиным, не поделившие клиентов для прикольного селфи. Кажется мне только, что даже при всей ее многогранности Природа такую ситуацию создать просто не в состоянии. Хотя... что я могу знать об этой самой Природе и какие там у нее в рукаве запрятаны карты? А с другой стороны, если я ничего не вижу и не слышу, то я ведь при желании и кнопочке усижела, могу оказаться хоть где угодно, так?

Словом, озарило меня и позыв к мочеиспусканию мгновенно иссяк, словно и не было его никогда, вот ведь странные фокусы организма! Поднявшись со стула, крепко ухватив за ручку сумку с деньгами, почему-то глаза зажмурив и лице своё, уже сутки небритое, возведя небу, я нажал красную кнопку и стал отчаянно молить усижела или с кем там он договаривается — не вслух молить и даже не шепотом, одними только губами, — чтобы он забрал меня отсюда, куда угодно, а лучше всего и вообще из страны, подальше от Лысого с его обезьянами, умирающей и воскресающей жены и не жены, Эдуарда, занявшего мое место, словом, подальше от всего этого ужаса и абсурда.

Переключение 6.

Ведель

Темнота осталась темнотой, тишина — тишиной. Только показалось мне, что будто бы пространство раздвинулось.

Вроде получилось, подумал я. И что оно там будет такое?

Я разжмурил глаза, темно, протянул в той тьме руку к выключателю, но наткнулся на гладкую стену, кафель. Кафель?

Где-то рядом громко стукнула дверь, иностранный мужской голос на иностранном языке что-то проворчал недовольно и через пару-тройку секунд вспыхнул свет.

Усижел, или кто там им управляет, обладал, оказывается, некоторым чувством юмора — очередное Переключение перенесло меня в заграничный сортир, наверное, чтобы при случае я мог удовлетворить свою так внезапно возникшую и так же, блин, внезапно исчезнувшую естественную потребность. Я немножко подумал, решил, что мне не надо, нажал для порядка блямбочку спуска воды и поторопись покинул кабинку. Рядом с умывальником стоял представительный мужчина профессорского вида и с большим удивлением смотрел на меня. Он что-то начал выговаривать мне, по-моему, на немецком и, мне показалось, на каком-то не таком немецком, хотя этого языка я не знаю и вообще к языкам у меня никаких талантов, но я понял, о чем он спрашивал — какого хрена я выключил в туалете свет? Я пожал плечами, извинительно улыбнулся и прошел мимо него, волоча за собой сумку. Он что-то крикнул мне вслед, потом умолк.

Это был вокзал. Немножко необычный вокзал, тихий. Народ был, но его как-то даже и не чувствовалось совсем. Разговаривали, но вполголоса и тоже на немножко странном немецком, отчего я окончательно убедился, что я в Европе. То ли в Германии (там же много земель и везде, я слышал, свои диалекты), то ли в Австрии, то ли где-то еще, я в языковой географии не так чтобы очень силен. Магазинчики, аптека, кафешка, лестница на второй этаж, к рельсам, чтоб опять на первый этаж спускаться, но уже в другие места. Я