А Катя сказала:

— Костя, нам нужно серьезно поговорить.

Я стоял перед ней, как баран, я еще ничего не понял, но уже погружался в мороз ужаса, только сейчас не Лысый был тому причиной.

— О чем?

Она собралась с силами, выдвинула свой подбородок и сказала:

— Костенька, нам надо расстаться. Извини.

Я сначала не очень понял.

— Как это расстаться?

— Я полюбила другого человека.

— Меня, — вежливо уточнил Эдуард. — Я есть существо, и если хотите, субстанция, которая...

Это было настолько нелепо, настолько невероятно, чтобы Катя моя этого гриба полюбила, что мороз ужаса моментально прошел, и я вспомнил, что нахожусь совсем в другом мире, а не в том, в котором был раньше. И Катя — совсем не та Катя, а кто-то, очень похожий на нее, абсолютно похожий и лицом, и повадками, и даже почти характером, но как-то все-таки не совсем. Даже эта Катя, я уверен, не могла полюбить психа, пусть даже и гениального, единственное, что она могла сделать — так это сказать, что полюбила его и таким образом отвязаться от меня.

С моей Катей мы часто ругались, порой навзрыд, срабатывала, я думаю, неполная притертость друг к другу, браку нашему семь лет всего, можно и не успеть притереться, но тут есть одно очень интересное «но», написанное двадцать восьмым или даже тридцать шестым кеглем. Мы вроде как с ней одно целое составляем, с самого первого мига, с самого первого взгляда, у нас даже телепатия наблюдалась. А измены? Ну, что измены. Я пару раз сходил налево, не очень понравилось, но сходил и даже не слишком-то горевал по этому поводу. У нее, кажется, тоже был по крайней мере один намек на романчик, уж не знаю, чем оно там у них кончилось, может, даже и трахнулись...

Узнай я об этом точно, или, наоборот, узнай она о моих походах налево, был бы жуткий скандал с грязнющими обвинениями, с разрыванием брачного свидетельства, бросанием колец, но я уверен — мы бы никогда навсегда не расстались, мы бы все равно тянулись друг к другу, хоть откуда, и все равно в конце концов оказались бы вместе. Потому что. Если бы, правда, не судьба. Потому что.

А тут была не судьба. Тут был другой мир с другими людьми, пусть даже и очень похожими, но другими. И с Катей этого мира мы уже не составляли одно целое. Полюбила другого человека... Да плюнуть и растереть!

Тогда я сказал:

— Погодите, я сейчас.

Они растерянно посмотрели на меня, а я рванулся в карман, где оставалась забытая мной сумка с деньгами.

Вы не поверите, да я и сам бы никогда не поверил, что могу забыть о таком сокровище, но вот — забыл.

Сумка была там, где я ее и оставил, я схватил ее за ручку и вернулся в квартиру.

— Вот, — сказал я Эдуарду. — Это, кажется, ваше. Типа совет вам да любовь или что в этих случаях говорится.

— Это? — ответил он, удивленно подняв брови. — Простите, Кнст... Константин, но вы что-то перепутали, это не мое, я такого старья не держу. При этом должен вам объяснить, что расцениваю ваше невзаимодействие, как элементарное нежелание проявить некую, я бы даже сказал, насмешку перед лицом народившейся прямо перед вами любви.

И, гад такой, снисходительно улыбнулся. Зануда чертов, как же я его в тот момент ненавидел!

— Ну, вообще-то... — сказал я.

— Костя, ты вообще-то понял, что происходит? — сказала Катя, чрезвычайно удивленная и даже, кажется, огорченная моей спокойной реакцией. — Я хочу развода, тебе ничего не надо будет делать, я все сама, только в суд придешь и что там у них положено подпишешь, квартира твоя, а я к Эдику перееду...

— Насчет Ани, — напомнил я. — Она все-таки и моя дочь...

— Аня у бабушки, у нее пока и останется. Аню я тебе не отдам.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я, вспомнив одновременно, что вообще-то у Ани ни одной бабушки нет. Во всяком случае, в моем мире.

— Константин, — укоризненно встрял в нашу перепалку Эдуард, — прошу вас, будьте благоразумны. Я понимаю ваше горе и, поверьте, сочувствую изо всех сил, но... любовь, она и в Африке любовь, примите удар достойно, без ненужных обид и агрессий.

— Я все понял, даже насчет Африки, — сказал я на это. — Развод так развод. Не ваша сумка — значит, не ваша, моей будет, обойдемся без свадебных подарков.

Я взял сумку и ушел.

Только уже на лестнице я малость пожалел того Костю Архаровского, который в этом мире был на моем месте. И еще мне стало интересно, куда он делся.

Переключение 5.

В редакции

Малость успокоенный потерей того, чего у меня и не было — жены в мире, где я раньше никогда не жил, — я вышел на улицу и остановился, думая, что делать дальше.

Надо было идти на работу, да и о ночлеге тоже стоило позаботиться — моя или не моя, наша с Катей квартира, которую она таким широким жестом отдала мне (вообще-то это и так была моя квартира, от родителей, с деньгами мне тогда помогли, до Кати ещё), была в тот день самым последним пристанищем, куда бы я стремился попасть. Так что на данный момент я лишился и жены, и квартиры. Усижел, оказывается, не самым лучшим образом исполнял желания своего хозяина. Можете вспомнить, при желании, целую кучу соответствующих тому анекдотов.

Туда же, в небытие, я бы мог тогда отправить и свою работу в редакции — сумка с деньжищами, от которой с таким презрением отказался Эдуард, позволяла мне прожить весь остаток жизни безбедно и не ударяя палец о палец, но, во-первых, я привык работать в редакциях, пусть не на положении «золотого пера», но все-таки с очень неплохой репутацией, мне просто интересно было работать там, и увольняться я совсем не хотел. К тому же я не очень доверял этой сумке — ее могли отнять, хотя бы тот же Лысый с командой своих Сашков, она могла просто исчезнуть при любом очередном Переключении, или могла, пусть даже и не исчезнув, оказаться набитой не деньгами, а каким-нибудь совершенно помоечным барахлом, или...

— О боже! — сказал я.

Я огляделся по сторонам, рядом никого