так и вызнают — по силе, превосходящей обычного человека, если оборотень не удосужится спрятать ее. Свежей, Кэтрин, наверное, и была, но горячей, что бы оно ни значило, точно себя не ощущала. Не от сердца… Да можно мужчине и не от сердца давать, коли муж, можно просто терпеть. Так же все делают или почти все. К тому же, когда он гладит ее в особых местах — это бывает приятно, а вот остальное… далеко уже не так, как девицы вздыхают до свадьбы, мечтая. Кэт не мечтала, но чужие мечты слышать доводилось, и теперь она не понимала их вот совсем. Порой Кэт казалось, что муж устраивал бы ее куда больше, кабы не нужно было с ним спать — и понимала при том, что по сравнению с иными прочими муж ей достался чистое золото: гардероб подарил — перешивай не хочу, не бьет почем зря, в спальне не принуждает к странному и запретному, да еще и большую часть времени не дома, в разъездах, только за ужином, бывало, и увидишься. Если бы еще по лицу его, по словам или еще как научиться понимать, доволен ли он ею как женой или нет… Но нет в мире полноты совершенства ни в чем, кроме Господа нашего, а потому и самому лучшему мужу всегда чего-то недостает.

Глава 21

В спальне у огня теперь стояли пяльцы, в холле на свету — ткацкий станок и столик с пергаментом, кистями и красками. На огороде леди Маргарет, тьфу ты, ее огороде заново насыпали грядки, переплели изгороди, пропололи сорняки. Сама и прополола — почти везде, да еще падчерицу Джен с собой взяла, показывала ей, где какие травы посажены, чем пахнут, от чего и как помогают. Теперь, вместе с вездесущим молчаливым стражем (Йан, его звали Йан) на пригорке, сверля Кэт темным взором, восседала старая Нэн — но Кэтрин до того не было дела, когда они с Дженет, хохоча, после работы бегали еще и в догонялки по склону холма. Пусть старуха думает что угодно, а уж она-то девочке не враг. Дженет и впрямь оттаивала, становилась живее и даже милей личиком, чем показалось с первого взгляда, и Кэтрин возилась с ней, как возилась бы с младшей сестрой — благо, было у нее тех младших сестер в достатке. Джен ходила за мачехой хвостом, Джен смотрела, как та скручивает канитель для вышивки алтарного покрова, Джен принялась сама шить из лоскутков платья для своих кукол, Джен помогала натягивать основу на ткацкий стан, завязывая маленькие узелки в местах крепления нитей.

— Дженет, а читать ты умеешь?

— Нет, ваша милость.

— Как же можно девице не уметь читать? Чему ты сможешь научить своих детей?

И вот к пергаменту на столике в холле добавились перо, бумага, восковые таблички — писать буквы, складывать цифры. К июню младшая Кемпбелл уже могла написать самостоятельно первые слова из Pater nostrum и перемножить двойку на все числа до десяти. Аргайл, как-то вернувшись домой в час урока, глянул не столько на дочь, сколько на жену одним из тех своих непонятных взглядов, за которыми могли скрываться равно восхищение и усмешка:

— Маклин, ты и считать умеешь?

— Милорд!

А потом привезли Колина.

Спасибо, Боженька, думала потом Кэтрин, что привезли его так вовремя. В смысле, ранение никогда не бывает вовремя, да еще тяжелое, но все ж таки успела она хоть какой-то урожай снять со своего аптекарского огорода, и было из чего делать настои для промывания, для снятия боли, от лихорадки. Колин неудачно сходил на охоту, кабан распорол ему бок — да еще в ту рану попала грязь, пока добрались до дома, она и загноилась. И промывание причиняло бедняге сильную боль, аж криком кричал, а без промывания и смены повязок было никак не обойтись.

У постели мастера Кемпбелла сошлись они втроем, как три парки: она сама, молодая Нэн, лекарка, да старая нянька Нэн. И Кэтрин с ужасом думала, как бы, как той парке, ей не пришлось обреза́ть нить. И другие две были явно и безыскусно удивлены желанием Кэтрин помочь и тому, что леди Аргайл собирается возиться с пасынком сама. А Кэт никаких речей более не говорила, просто переодевала, мыла, готовила настои, нарочно и прилюдно пробуя те настои сама — надоело ей повторять одно и то же для маловеров. Три дня Колин лежал в жару, и дело становилось все хуже, за Аргайлом послали гонца в Стерлинг, но уверенности, что он успеет увидеть сына, не было никакой… На четвертый день, несмотря на то, что рана, на взгляд Кэтрин и младшей Нэн, выглядела куда лучше, чем поначалу, подросток впал в забытье. Отец Колум уже и соборовал его, беспамятного, оставалось молиться да ждать отца, чтоб хотя бы простился. Кэт и молилась беззвучно — и когда отмачивала повязку на ране, и когда прикладывала новую — а Колин так измучился, что и не протестовал. Глаза у него были почти постоянно закрыты, дышал жарко и болезненно. И выглядел сейчас куда моложе своих лет — с заострившимся носом и чуть впавшими щеками, когда Кэт потянулась поправить подушку, и вдруг…

— Мама! — сказал Колин по-детски, что совершенно не вязалось с его обычными повадками и видом молодого лосенка. — Маменька!

И, не открывая глаз, не приходя в сознание, потянулся, ласково прильнул лбом к ее руке.

— Не отказываетесь, не называйтесь, леди, — шепнула старая Нэн, — спаси вас Господь, молчите только! Очень он мать любил, больнее прочих ему пришлось, мастеру Колину, маленькие-то забыли уже почти…

Кэт молча заплакала и тихонечко принялась гладить Колина свободной рукой по волосам. Так он и уснул, прижавшись щекой к ее ладони.

Когда пробудился — со слабой улыбкой — уже стемнело. Кэт ощущала себя разбитой, тело затекло и болело от неудобной позы, в которой она просидела у постели пасынка, но того пробил пот, и жара больше не ощущалось.

— Как ты, Колин, сильно болит?

— Болит, миледи, но это ничего, я поправлюсь. Я точно знаю. Маменька во сне приходила и по голове гладила… Такой был сон хороший!

Кэтрин было ужасно стыдно за обман, но и понимала она, что признаваться ни к коем случае не следует.

Тут дверь в комнату Колина отворилась со скрипом — к сыну наконец прибыл его милость граф. Кэтрин с облегчением вышла, оставив их, чувствуя, что ноги