ей навстречу. Его руки скользнули по её телу, снимая платье, освобождая от нижних юбок и обнажая кожу. Он целовал её так, будто эти поцелуи могли снять проклятье.

«Если я не умру, все погибнут, – думала Лео́лия, запрокидывая голову и выгибаясь навстречу его ласкам, – и он тоже. И все. Он знает это. И всё равно не может убить меня». И от этих мыслей сердце её расцветало, а душа становилась мужественней. Теперь, когда она уверена в его любви, она может всё и не побоится ничего.

– Моя, – шептал муж, приподнявшись над ней и глядя на её раскрасневшееся лицо, – ты только моя.

Его ночь сошлась с её ночью. Луна грозно сияла среди пробегающих туч, то ныряя в омут, то выныривая вновь. Остатки окон на обгоревших, обвалившихся стенах дворца с осуждением взирали на безумие их страсти. И, когда муж упал рядом с Лео́лией и бездумно взглянул в небо, она легла ему на грудь, вздымающуюся как кузнечные меха, и заглянула в глаза.

– Кому предназначен этот призрачный меч? И почему…

Он фыркнул, усмехнулся, скосил на неё чёрные глаза.

– Женщина, – проворчал, – девочка.

Эйд достиг такой степени отчаяния, когда человек радуется каждой минуте перед неизбежной гибелью. И Лео́лия вдруг подумала, что это отчаяние и есть подлинная свобода. От этикета. От условностей. От долга и гордости. Она настойчиво потянула прядь чёрных волос.

– Ты поклялся никому не рассказывать об этом?

Он нежно растрепал ей волосы в ответ. Мира больше не было. Времени – не было. Только он и она. И он уже сделал свой выбор.

– Меч способен преодолеть магию крови. Но также способен разбить и медвежью, – пояснил мягко и стал наблюдать за мечущейся в тучах луной.

– А у Элэйсдэйра есть магия?

– У древних королей была.

Лео́лия задумалась.

– Покажи мне его ещё раз, – попросила, замирая.

– Нет, – ответил Медведь.

Проклятье! Э́йдэрд не менял своих решений. «А в этот раз изменишь!» – разгневанно подумала Лео́лия и стала покрывать нежными поцелуями его грудь. Он вздрогнул.

– Почему ты не им убил Ка́лфуса?

– Много чести.

– Э́йдэрд, – она села рядом и лукаво посмотрела на него, – заберёшь меня в свой щит? Мы будем оборонять твои крепости, и если погибнем, то оба разом. Ведь Элэйсдэ́йр не спасти.

– Да.

Медведь посмотрел на неё, и она увидела, как блестят его глаза. То есть, перспектива умереть вместе его воодушевляет? Ну нет, любимый. Прости. Лео́лия улыбнулась с простодушием маленькой девочки.

– Тогда покажи мне этот меч. Всего один раз. Я хочу увидеть, что он сможет нас защитить от худшей участи, чем смерть. Мне будет не так страшно, Эйд. Я боюсь оказаться в плену у кровавых всадников. Покажи.

Он снова посмотрел на неё долгим взглядом, и что-то дрогнуло в его лице. Как будто весна тронула заледеневшую реку. Сердце Лео́лии растопило торжество.

Эйд не смог ей отказать!

Это смешно, но по-настоящему он никогда не мог отказать её просьбам.

Герцог встал, вновь поднял левую руку.

– Меч может появляться только при луне? – хриплым шёпотом поинтересовалась она, наблюдая как древнее оружие обретает форму и металлически поблёскивает в свете луны.

– Нет. Всегда.

– Знаешь, когда ты скакал со мной из обители, я улыбалась, как счастливая дура…

– Я тоже.

Она взглянула на него с нежностью, решительно схватила обеими руками лунное остриё, чувствуя, как тело тотчас пронзила невыносимая боль. Медведь отшвырнул жену, но было поздно. Меч мгновенно исчез, и герцог бросился на колени рядом с телом королевы. Обнял её и зарычал, прижимая к себе.

Лео́лия, замерев, увидела, что на глазах Э́йдэрда появились слёзы. Она опустилась рядом и завороженно коснулась мокрой полоски на его щеке.

– Пожалуйста, Лео, – прошептал он. – Пожалуйста...

– Живи, – прошептала она. – Спаси их…

Но он её не слышал. Он смотрел на её неподвижное тело, целовал его в отчаянии.

Лео́лия встала. Она поняла, что умерла. Шагнула в сторону и обнаружила, что тонкая серебристая верёвочка связывает их руки. «Навеки и на всю жизнь, – возникло в голове пение матери Альцио́ны, – и нет силы, что могла бы развязать этот узел. И нет лезвия, способного разрубить эту верёвку».

Ей очень хотелось сказать ему, что она – жива. Но Эйд не слышал её, он будто окаменел, застыл, и её сердце разрывалось от боли, глядя на его боль.

Сердце. Есть ли оно теперь у неё?

Лео́лия огляделась и увидела Замок. Не дворец, а именно замок. С высокими башнями. С обеими стенами: наружней и внутренней. Она увидела прекрасную златовласую женщину в богатом платье и короне. Та стояла на коленях и прижимала руку к щеке. А перед ней застыл страшный мужчина. Впрочем, ужасен он был не внешностью, ведь чертами лица походил на Эйдэрда, вот выражение глаз… В кривой ухмылке его горела ненависть. Мужчина наклонился и поднял лицо несчастной за подбородок.

– Убить? Ну что ты, детка. У меня для тебя будет занятие поинтереснее.

И провёл пальцем по подбородку несчастной. Лео́лия почувствовала отчаяние, затопившее душу древней королевы.

– Ты сделала неверный выбор, малышка. Ты выбрала его. А я ничего не прощаю, ты знаешь. Благодари любимого короля за то, что оказалась в моих руках. И его наследника.

– Н-ненавижу, – прошептала Руэри́, содрогаясь всем телом, и внезапно закричала: – Будь ты проклят, Тэйсго́л!

Лео́лия вздрогнула. Прошло двести лет. И всё это время Тэйсголи́нги жили на месте, где совершилось злодейство, где Руэри́ предала своё королевство, а её король предал свою супругу.

Златовласая королева обернулась и оказалась вдруг морщинистой седой старухой. Она пристально посмотрела на Лео́лию. Подошла. Всё остальное исчезло. И замок, и герцог Ю́дард. Старуха коснулась лица девушки рукой и вздохнула вдруг.

– Спасибо, – прошептала тихо. – Вы спасли меня.

– От чего?

Лео́лия почувствовала, что дрожит. И это было странно, ведь у неё не было тела.

– От Царя Ночи. Проклинающий уже проклят, – прошептала Руэри́. – Двести лет я мучилась, сжигаемая ненавистью.

– Спасли? Но как?

– Вы отменили проклятье, совершив всё наоборот. Он пожертвовал своим долгом ради твоей жизни, ради любви, – прошелестела Руэри́, – ты пожертвовала собой, спасая королевство. Проклятье уничтожено. Моя душа свободна. Я могу уйти.

И старуха отвернулась, уходя. Лео́лия не поняла куда: вверх или вперёд. Руэри́ словно уменьшалась в размерах,