в спорах.

Семён Крайнов взял первый провод.

— Значит, будем спорить быстрее.

Люди подключались.

Котельщики.

Сборщики.

Чертёжницы.

Ученики.

Нина отказалась касаться производственного контура, потому что была врачом, и система приняла отсутствие.

Сергей хотел подключиться.

Михаил остановил.

— Ты не работаешь здесь.

— Работал двадцать лет через тебя.

— Через меня.

Сергей медленно убрал руку.

— Верно.

— Если останешься после суда, поступишь инженером.

— Собеседование будет?

— Обязательно.

— Кто принимает?

— Пока не знаю.

Сорок семь отдельных импульсов вошли в размыкатель.

Прибор попытался собрать их в одного владельца.

ПИЧ Зорича разделил частоты.

Алексей Белый удержал сигналы.

Красная машина провела их по пяти колёсам.

Михаил остался в центре без искры.

Не как пустота, которую надо заполнить.

Как разрыв, не позволяющий системе замкнуться на одном человеке.

Стрелка давления дрогнула.

Пошла назад.

Пар вырвался через аварийные трубы. Крыша котельной поднялась и с грохотом опустилась, но стены устояли. Первый прибор погас.

Родовой архив не получил мастерскую.

Зорич сел на пол.

— Работает.

— Что именно? — спросил Крайнов.

— Пока ничего.

— Тогда откуда пар?

— Не мешайте научному триумфу.

Рабочие начали смеяться. Сначала один, потом остальные. Смех был усталым, нервным, отдельным.

Карсавин лежал возле помоста. Нина успела остановить кровь после удара тростью. Банкир пришёл в себя и первым делом спросил, кому теперь принадлежит предприятие.

— Сделка оспорена, — ответил Воронцов.

— Пока суд не отменил, Кириллу.

Кирилл сидел у стены под охраной.

— Я отказываюсь от покупки.

— Банк не принимает отказ после завершения торгов, — сказал Карсавин.

— Тогда оформляйте на родовую функцию.

— Она не имеет тела.

— Прекрасно.

— Долг кто заплатит?

Рабочие перестали смеяться.

Документы Левина доказывали подделку части обязательств, но не отменяли реальных поставок, процентов и расходов банка. Карсавин не участвовал в убийстве напрямую, однако использовал положение мастерской и финансировал Кирилла. Суд мог длиться месяцы. До решения производство оставалось под арестом.

Эва Рот вошла в цех вместе с уездным приставом.

— Есть временное соглашение, — сказала она.

— Ротенбург не имеет здесь власти, — ответил Карсавин.

— Не власти. Деньги.

Банкир заинтересовался.

— Какие?

— Город нуждается в защитных размыкателях для добровольных маршрутов. Мастерская может выполнить заказ.

— Она арестована.

— Банк получает первый платёж в счёт неоспариваемой части долга. Рабочие — зарплату. Производство передаётся временному товариществу до суда.

— Кто поручитель?

Эва указала на родовой поезд.

— Два мира и триста открытых маршрутов.

— Ненадёжное обеспечение.

— В одном из миров золото растёт на деревьях.

— Настоящее?

— Пока не проверяли.

Карсавин посмотрел на неё внимательнее.

— Условия?

— Все скрытые условия объявляются заранее.

— Тогда это плохая сделка.

— Поэтому вам полезна.

Воронцов добавил:

— В случае отказа я прошу пристава арестовать счета банка как возможное средство сговора.

— У вас нет местных полномочий.

Уездный пристав кашлянул.

— Зато у меня есть. После показаний Дуняши Левиной и обнаружения подделки.

Карсавин закрыл глаза.

— Ненавижу провинцию.

— Взаимно, — сказал Крайнов.

Банкир согласился рассмотреть договор.

Это не было победой. Только временем, купленным уже не телом и не чужой памятью, а заказом, трудом и спорным поручительством.

Верейского увели в контору под охраной. Он не признался в убийстве Левина, но ожог, показания Дуняши и цилиндр создавали достаточно оснований для задержания. Кирилл пошёл сам. Родовая функция пыталась вернуться через отражения в окнах, но каждый раз мужчина называл имя.

— Кирилл Павлович Вяземский, — говорил он. — Отдельный обвиняемый.

На третий раз добавил:

— И отдельный свидетель.

Воронцов записал.

Вечером дождь прекратился.

Рабочие развели огонь во дворе, потому что котельную нужно было проверять. Семьи вернулись к домам, но не распаковывали узлы. Никто не знал, сохранится ли товарищество после суда.

Елена и Егор сидели на ступенях мастерской. Они впервые увидели место, которое в их будущей памяти называлось домом родителей. Настоящее оказалось меньше, грязнее и шумнее.

— В моей линии здесь была стеклянная башня, — сказала Елена.

— В моей — музей, — ответил Егор.

— А сейчас?

— Мастерская.

— Хорошо.

Варвара услышала, но не вмешалась.

Сергей подошёл с перевязанным плечом.

— Нина отпустила?

— Нет.

— Тогда почему здесь?

— У неё пациент.

— Ты и есть пациент.

— Один из.

Она хотела отругать, но заметила в его руке два листа.

— Что это?

— Временное удостоверение.

На первом было написано:

«СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ ВОЛКОВ».

— Почему в седьмой записи стояло «Лавров»? — спросила Варвара.

— Я назвал фамилию матери как временную, когда не знал, где оказался. Потом машина восстановила мою исходную запись.

— Значит, Лавров — не ошибка?

— Ложное имя.

— Сказать раньше не мог?

— Мог.

— Обсудим после.

— У вас всё «после», — заметила Елена.

— Очень полезное время, — ответила Варвара.

На втором листе стояли имена Егора и Елены. Строка «родители» оставалась пустой. В графе связи было записано:

«ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИЗ ВОЗМОЖНОЙ СЕМЕЙНОЙ ЛИНИИ. НЫНЕШНИЕ ОТНОШЕНИЯ УСТАНАВЛИВАЮТСЯ ОТДЕЛЬНО».

— Кто придумал? — спросила Варвара.

— Воронцов.

— Ужасно.

— Есть другой вариант?

Она взяла перо.

Не заполнила строку родителей.

Подписала согласие на совместное проживание до отдельного решения детей и взрослых.

Сергей поставил подпись рядом.

Егор прочёл.

— Это значит, что вы можете выгнать?

— После