время поунижаться, прикидываясь учеником юноши в три раза моложе него? Пустяки, ведь когда вернётся Материя, в синергии с тем, что Оск назвал «шаманизмом», Аспер сможет… Тут он продолжения мысли так и не смог придумать, но почему-то пробежала в его голове мысль, что с такими силами и с Дариусом можно будет что-то сделать.

Он не заметил, как, погружённый в свои мысли, куда-то побрёл. Убийца смотрела по сторонам, выискивая случайных прохожих или, быть может, совершенно не случайных последователей культа, а Астерот шёл вперёд, наслаждаясь темнотой, чистым деревенским воздухом и душевным отдыхом. Да, его совершенно точно не зря воскресили и отправили сюда.

Спокойный ход мыслей нарушило осознание того, что рапира еле заметно светится зелёным и как будто пульсирует. Аспер, не открывая глаз, прикрытых в порыве наслаждения сумраком, вынул её из ножен и с удивлением оглядел.

Рукоять была словно запачкана чем-то липким и когда-то тёплым, а сейчас — холодным и омерзительно не только пахнущим, но и шевелящимся, но лезвие оставалось кристально чистым. Ни скола не было на стали, ни какого-нибудь пятнышка, очерняющего одним своим присутствием это прекрасное оружие, ничего — словно оно за всё это время ни разу не столкнулось с чьей-нибудь сталью или костью.

По лезвию, легонько бликующему от ночного светила, пробегали бледно-зелёные сполохи. Они, зарождаясь в месте, где лезвие переходит в рукоять, преодолевали с ничтожно мелкой скоростью титанически большой для них путь длиною в целую рапиру и срывались с острой кромки, рассыпаясь во мраке ночи крошечными мерцающими пылинками.

Его ни на миг не смутил тот факт, что рапира была утеряна им в момент смерти. Он чувствовал её, держал её в руке — остальное было вторично.

Это словно… нет, это и был зов! Что-то уговаривало, тянуло, просило его продолжить случайно начатое движение и пойти вперёд. Перед закрытыми глазами начал вставать мир, такой, какой он был бы, стоило Асперу открыть глаза, разве что с одним исключением: здесь его ладонь сжимала самую что ни на есть настоящую, его родную рапиру.

Осознавая, что не так уж и много разумных могут общаться с ним через рапиру, Аспер сделал единственно верный вывод: это звал Осколок. Вероятно, после ритуала шамана ему стало легче достучаться, и теперь он хотел что-то показать…

Маг торопливо зашагал туда, куда стремились сбежать зеленоватые волны, и мир в его восприятии смазался. Куда-то словно пропали домишки, куда-то делись окружающие их с заботой и, быть может, даже аккуратностью построенные заборчики, растворялась в мареве дорога под ногами, уступая место траве. Пропадали и скрип магического фонаря на столбе, и осторожные шаги Убийцы, и чей-то громкий храп у открытого окна, терялись обеспокоенно кудахчущие курицы и опять сражающиеся за территорию (или за хозяев?) кошки. Вся деревня пасовала перед то ли мороком, то ли наваждением, то ли новой явью, так настойчиво стучащейся в сознание мага.

Каждый шаг, каждое соприкосновение обуви и земли рождало ворох мерцающих пылинок, которые, разлетаясь в разные стороны, съедали мир вокруг. Они впивались в самые сочные, самые яркие и наполненные людскими эмоциями кусочки своими остро заточенными зубками, ввинчивались между брёвен изб, между спящими в одной постели людьми, между замершими в мгновении матерями и детьми, воруя у Аспера окружающий мир.

Но он не видел в этом чего-то странного. Не видел или не замечал — не важно, потому что понимал, что так, наверное, для неподготовленных и работает портальная магия. Потому что каждый уничтоженный кусочек мира вокруг, каждый съеденный пылинками человек, каждый потерявшийся звук в итоге находили себе новое воплощение. Где-то появлялись деревья, храп, долетая до ушей, становился хрустом ветки под чьей-то ногой, а люди… Они просыпались, вставали, облачались в странные одежды и замирали с факелами.

Все, встающие с длинными посохами, полыхающими огнём, прятались под тёмно-серыми плащами. Они стелились по неровной земле, а капюшоны свисали на лица, полностью скрывая собою лица. Будь то женщина, мужчина или даже ребёнок — все, покидая свои дома в метафорической игре сознания, становились одной из множества одинаковых фигур. Во всей деревне, казалось, такого количества людей, к тому же настолько друг на друга похожих, не найти, но здесь они почему-то собрались. Хотя почему «почему-то»? Цель была ясна.

В два ровных ряда по обе стороны от Астерота стояли безликие факелоносцы. Линии были настолько чёткими, что появлялось ощущение не деревенского культового сборища, а самого настоящего городского шабаша. Люди стояли вплотную друг к другу, так, что языки пламени одного факела будто бы здоровались со стоящим напротив них.

Аспер оказался в самом начале процессии, а в её конце, через бесчисленное количество пляшущих во мраке огней, над людьми и их факелами возвышался чей-то головной убор. Большой скошенный треугольник, заканчивающийся чуть дальше затылка, из смотанных тёмной нитью небольших трубочек. Его поверхность, кажется, покрывали какие-то письмена, но с такого большого расстояния и с таким непостоянным освещением прочесть их было невозможно.

Не прозвучало ни одного приказа, но люди, до того стоявшие недвижно, в один миг шаркнули ногами по земле и расступились, не нарушая ровного строя. Теперь между ними был проход, в центре которого стоял Астерот. Или не стоял, потому что перенос ещё не завершился? Нет, кажется, что он всё-таки тут уже есть.

Выругавшись себе под нос, микропорталом бесшумно ушёл влево, за стоящих с факелами людей. Тут уже их почему-то высокие тела загораживали его от света факелов, и он, скрывшись за широкими однообразными плечами, почувствовал себя в безопасности. В темноте.

Послышались чьи-то шаги. Не столько даже Аспер их услышал, сколько почувствовал чьё-то приближение. Сначала далёкие, но с каждой секундой всё более громкие, и Астерот напрягся. Заметят? Нет? Одной Госпоже известно.

К ним двигался ровный круг людей. Человек шесть или семь, тоже до ужаса однотипные, но в отличие от своих коллег уже без балахонов, сгрудились вокруг мужчины, вальяжным шагом двигающегося между своими провожающими. С его надменного лица не сползала тонкая змеиная улыбка, левый уголок губ был слегка приподнят, острый, впивающийся в души взгляд бегал по факелоносцам, словно пытаясь найти в плаще хоть одного из них хоть какой-нибудь изъян. Не находил.

Провожатые были мужчинами лет тридцати, может, немного младше, в меру атлетичного телосложения. Лица были грубые, с широкими твёрдыми скулами, толстые надбровные дуги чуть ли не полностью играли роль верхнего века. Толстые, но прямые небольшие носы, массивные подбородки. Одеты мужчины были в одинаковые чёрные жилеты, не скрывающие ни широких рук, ни мощных грудных клеток. По всей площади кожи изгибались