Кира подняла руки, насколько позволяли путы. Верёвки натянулись до боли, но экран вдруг блеснул между пальцами — чисто, хищно, холодным светом, как осколок льда в этом раскалённом аду. Мгновение — и в его отблеске отразилось всё: лица в толпе, пламя, старый дуб, и она сама — стоящая, как призрак из будущего, в мире, где огонь всё ещё судил людей.

— Что она делает? — выкрикнул кто-то. — Смотрите! В её руках светится камень!

— Это Перунов знак! — закричала женщина. — От него глаза горят!

— Ложись! Не смотри! — старик схватился за голову.

Кира нажала кнопку.

Свет ударил в лица — резкий, холодный, белый. Толпа закричала — то ли от страха, то ли от боли. Несколько человек упали на колени.

— Господи! — заорал кто-то. — Она выжигает нам глаза!

— Это божий огонь! — выкрикнули с другой стороны.

Грек-лекарь бросился ближе, заслоняясь рукавом.

— Убейте её! Выбейте этот камень из её рук! — крикнул он.

— Не тронь! — Владимир рванулся вперёд, но двое дружинников схватили его. — Стой, княжич! Там нечистое!

Кира плохо видела их сквозь дым и свет. Лица людей казались перекошенными. Она подняла руки выше и прохрипела:

— Это не Перун! Это свет из другого мира!

— Молчи! — закричал староста. — Закрой ей рот!

— Они видят вас, — выдохнула Кира. — Мои духи. Через это стекло. Они слышат.

Толпа отпрянула.

— Какие духи? — выкрикнул мужчина в кожухе. — Где они?

Кира нажала ещё раз. Экран вспыхнул сильнее.

— Вон! — закричал кто-то, указывая на отражения в экране. — Смотрите, там лица!

На чёрной поверхности экрана отражались искажённые, красные от огня лица — толпа видела саму себя.

— Это зеркало! — прошептала старуха. — Чёрное зеркало! Оно крадёт души!

— Не смотри! — кричали одни. — Глаза сгорят!

— Это знак! — орали другие. — Сама дочь Велеса явилась!

Грек пытался перекричать шум:

— Это колдовство! Это обман! Она держит камень на солнце!

— Нет солнца! — огрызнулся кто-то. — Тучи кругом! Откуда свет?

Кира вцепилась в телефон. Кровь текла по пальцам, но она не чувствовала боли.

— Смотрите! — хрипела она. — Смотрите на себя! Это вы!

— Замолчи! — Грек схватил факел и замахнулся.

Но Владимир уже подошёл ближе.

— Отойди, старик, — сказал он тихо, но так, что все услышали.

— Княжич, нельзя! — прохрипел грек. — Это демон!

— Отойди, я сказал.

Владимир шагнул прямо в свет, заслоняя Киру собой. Его глаза были прищурены, рука с мечом опущена.

— Что это? — спросил он глухо. — Что ты сделала?

— Спасаю, — выдохнула Кира.

— Кого?

— Себя. Тебя. Всех.

— Я ничего не понимаю.

— И не надо. Просто не дай им, — она не договорила. Пламя лизнуло край столба.

Толпа гудела, но никто не решался подойти ближе.

— Она держит гром в руке! — кричали люди. — Это кара!

— Княжич! Убери её! Пока не поздно!

— Замолчать всем! — рявкнул Владимир, и голоса стихли.

Он посмотрел на Киру, затем на блестящий прямоугольник, всё ещё сияющий в её ладонях.

— Это сила? — спросил он.

— Это свет, — прошептала она. — Оттуда, где нет богов.

— Ты лжёшь.

— Нет.

— Тогда покажи.

Кира дрожащими пальцами нажала ещё раз. Экран вспыхнул — белым, чистым, как рассвет. Свет отбросил длинные тени, толпа застонала.

— Смотрите! — шептали люди. — Он её не убивает!

— Перун бы сжёг обоих!

— Значит, она угодна богам!

Владимир смотрел, не мигая. Затем выдохнул.

— Погаси.

Кира нажала — экран погас. Наступила тишина. Даже огонь, казалось, притих.

— Развяжите её, — сказал Владимир.

Староста не двинулся.

— Я сказал — развяжите!

Двое мужчин, сгорбившись, спешно подошли к дубу. В руках у них блеснули ножи — широкие, с тёмными пятнами на лезвии. Один, тяжело дыша, ухватил верёвку на запястьях, стал резать, суетливо, с силой, словно боялся, что путы сами оживут. Второй торопливо подрезал узел на ногах — сухая пенька заскрипела, осыпалась волокнами, и наконец руки Киры стали свободны. Кожа там сразу вздулась красными полосами.

Вокруг стояла такая тишина, будто все разом забыли, зачем пришли. Никто не выкрикнул ни слова, не посмел приблизиться. Кто-то в толпе медленно опустился на колени прямо в грязь, кто-то, дрожащей рукой, перекрестился, прижимая ладонь к губам. Лица вытянулись, взгляды скользили по ней, как по живому чуду или страшной угрозе.

Кира стояла, не чувствуя ног. Телефон в руках казался невероятно тяжёлым, кожа на пальцах побелела от напряжения. Она дрожала — от холода, от жара костра, от того, что только что произошло.

Владимир, стоявший позади, развернулся к людям. Его лицо было бледным, губы сжаты в узкую линию, но взгляд был твёрдым, резким — он смотрел в толпу, не отводя глаз, и в этом взгляде было что-то неотвратимое, почти страшное, будто он теперь не позволит ни одного слова лишнего.

— Это знак. Огонь её не взял. Боги видели. Пусть живёт.

— А если она вернётся? — шепнул кто-то.

— Тогда я сам её сожгу, — ответил он. — Но не вы.

Он взял у Киры смартфон и повертел в руках. Свет от костра отражался в чёрном стекле.

— Холодный, — тихо сказал он. — Как лёд.

— Это экран, — прошептала Кира.

— Камень, — поправил он. — Камень света.

Он бросил взгляд на толпу.

— Разойтись. Всем.

Люди медленно начали расходиться, перешёптываясь. Кто-то крикнул издалека:

— Чёрное зеркало! Она осталась с ним одна!

Владимир обернулся.

— Пусть останется, — сказал он. — Пусть покажет мне, что ещё может этот камень.

Кира стояла прямо на сырой земле, босиком, ступни в грязи, колени слегка согнуты — так, как после долгой пытки, когда тело ещё не верит, что можно двигаться свободно. По лицу размазалась копоть, щеки в пятнах сажи, губы треснуты от сухого дыма. Телефон она прижимала к груди обеими руками, крепко, будто тот мог защитить лучше любых молитв и заклинаний.

И впервые — впервые за всё это время — её больше не трясло. Внутри стояла такая тишина, что она почти слышала, как бьётся сердце. Дыхание стало ровным, коротким, как у человека, только что выбравшегося из-под воды.

Толпа не расходилась —