Может, и не живу, — ответила она.

Он снова закрыл глаза.

— Ты странная, — сказал он.

— Да, — согласилась Кира.

— И упёртая, — добавил он.

— Тоже да, — подтвердила она.

— Ладно, — сказал он, повернув голову и глядя на неё сбоку. — Если выживу, скажу Малуше, чтобы не трогала тебя.

— Это не нужно, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что она не поверит, если ты скажешь, — пояснила она.

Он усмехнулся, чуть шире.

— А ты поверишь, если я скажу, что мне жаль? — спросил он.

Кира замолчала, обдумывая его слова.

— Смотря чего тебе жаль, — ответила она.

— Что я сломал тебе жизнь, — сказал он.

— Никто её не ломал, — возразила Кира.

— Врёшь, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты всегда врёшь, когда не хочешь плакать.

Кира отвернулась и сменила тряпку, стараясь не смотреть на него.

— Пей ещё отвара, — сказала она.

— Он горький, — пожаловался он.

— Потерпи, — ответила она.

Он взял чашу, сделал глоток и поморщился.

— Если я умру, ты будешь плакать? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Опять врёшь, — сказал он.

— Я устану, а не заплачу, — пояснила она.

Он поставил чашу, обхватил голову руками и замолчал надолго.

— Не уходи пока, — сказал он наконец. — Здесь тихо, но страшно одному.

— Я посижу, — ответила Кира.

— Спасибо, — сказал он.

Она присела на лавку рядом, не глядя на него.

Пламя дрожало, отражаясь в его глазах. Дым медленно тянулся к потолку.

— Кира, — прошептал он, уже почти засыпая. — Если я умру, сожги меня чисто. Без песка. Только огонь.

Она ответила тихо:

— Ты не умрёшь.

Он не сказал ни слова — только дышал, тяжело и хрипло, но постепенно его дыхание становилось тише, ровнее, будто он боролся с собственным телом и, наконец, начал брать верх.

Кира осталась рядом, не решаясь уходить. Она сидела на полу, поджав ноги, локти упёрлись в колени, пальцы привычно сжали ткань юбки. Слушала, как за его спиной сперва мерцал, а потом медленно угасал светильник. Огонёк жалобно трепетал, бросая длинные тени по стенам, но вот и он исчез, и горница провалилась в густую, липкую темноту.

Она не двигалась, чувствуя, как тяжёлый, насыщенный жар от его тела медленно расползается по воздуху, наполняя комнату липкой вязкостью. Было душно — запах пота, влажного железа, будто ржавчина проступала сквозь доски, смешивался с травяной горечью отвара. За стеной, где‑то далеко, скрипел снег — коротко, будто кто‑то пробежал рядом, но никто не открывал двери, никто не звал.

Владимир всё ещё дышал неглубоко, иногда ловко спотыкался на вдохе, будто ему что‑то мешало, а потом опять переходил на ровное, тихое дыхание. Его веки дрожали, а лоб был весь мокрый, в каплях пота. Не открывая глаз, он медленно повернулся на бок, как человек, уставший до самого дна.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он хрипло, почти не разлепляя губ.

— Да, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Слежу, чтобы жар не поднялся снова, — пояснила она.

Он чуть качнул головой.

— Он не поднимется, — сказал он.

— Я не знаю, — ответила Кира.

— Всё равно сидишь, — заметил он.

— Уйти — хуже, — сказала она.

Он выдохнул резко, носом, будто хотел возразить, но не нашёл в себе сил для спора. Тяжёлый, отрывистый выдох растворился в темноте, как след в сыром воздухе.

Кира скользнула взглядом по его руке, что лежала на лавке так близко, что казалось — стоит потянуться, и можно коснуться. Пальцы нервно подрагивали, то сжимаясь, то вновь расслабляясь, будто от холода или внутреннего напряжения. Кира машинально потянулась, чтобы поправить мокрую тряпку у него на шее, но остановилась на полпути, не решаясь дотронуться.

В этот момент он резко открыл глаза — взгляд упал на неё, тяжёлый, но уже не враждебный. В этом взгляде не было ни недоверия, ни злости, только усталость, глубокая, пропитавшая все черты его лица. Глаза у Владимира были тусклыми, зрачки расширены, и в них отражался слабый свет, пробивающийся сквозь щели.

— Не тронь, — сказал он. — Я сам.

Кира кивнула.

Он попытался приподняться, но рука дрогнула и задела чашу, которая покатилась к краю стола. Кира успела её поймать.

— Осторожно, — сказала она.

— Да, вижу, — ответил он и криво усмехнулся. — Сила ушла.

— Она вернётся, — сказала Кира.

— Ты уверена во всём, да? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Только в этом.

Он снова уставился на неё молча.

— Что? — тихо спросила Кира.

Он пожал плечами.

— Просто странно видеть, что кто-то смотрит на меня не как на княжича, — сказал он.

— А как? — спросила она.

— Как на больного, — ответил он.

— А ты и есть больной, — сказала Кира.

— Грубо, — заметил он.

— Это правда, — возразила она.

Он опять усмехнулся, затем поморщился от боли в висках.

— Ты всегда так прямо говоришь? — спросил он.

— Когда нужно, — ответила Кира.

— А со мной нужно? — уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты не слушаешь, если говорить мягко, — пояснила она.

Он тихо засмеялся, коротко, но искренне.

— Это верно, — согласился он.

Кира опустила взгляд и поправила тряпку на его плече.

Он наблюдал за ней, затем спросил.

— Тебя пугает быть здесь, да? — сказал он.

— Да, — призналась она.

— Но ты не показываешь, — заметил он.

— Если покажу, будет хуже, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты привык, что тебя боятся, — пояснила она.

Он долго молчал, обдумывая её слова, затем тихо сказал:

— Не все боятся.

— Все, — возразила Кира.

— А ты? — спросил он.

Она подняла взгляд. Он смотрел прямо, глаза мутные от жара, но живые.

— Не знаю, — ответила она. — Иногда да, иногда нет.

Он коротко кивнул, словно соглашаясь с чем-то, что не было произнесено вслух, принимая это молча, как единственно возможную правду в этот час. Тишина плотным слоем легла в