помыл полы и зажил спокойно, лишь с малыми угрызениями совести, понимая по удручённому виду свинки, что поступил с ней нелюбезно.

Клетка была модной, шикарной: прозрачное корыто из пластика, накрытое сверху тонкой съёмной сетью из стальных проволочек. Если бы я сразу посадил её в клетку, она меньше бы мучилась: вкусившему свободы трудно с ней расставаться. Вообще ни о каком приручении и дрессировке я не думал: мне казалось, что равноправные существа не должны унижать друг друга подобными затеями. А если наши права не равны, то пусть уж она лучше сидит в клетке, от греха подальше. Зато я по мере возможности обильно снабжал её одуванчиками. Одуванчики – любимое свинкино кушанье, она обжиралась ими, хрумкала, лопала.

Как-то вечером я обнаружил в эмалированном ведре на кухне мышку. Она попала туда в поисках пищи и прыгала теперь как заведённая, стараясь ухватиться лапками за край, но соскальзывала всякий раз по гладкому боку на дно. Что с ней делать? Правила гигиены предписывают изъять мышку из кухни и удалить от съестных припасов. Знакомые посоветовали сделать это самым простым способом – выбросив животное в окно. Но этаж был не первый, а внизу – асфальт, поэтому мне казалось, что мышка наверняка погибнет. С другой стороны, она была такой забавной: с мизинец размером и с отважными усами, как у Мюнхгаузена… За что губить эту божью тварь? Я решил посадить её в клетку к свинке, чтобы им было веселей вместе. Сказано – сделано: изловчившись и схватив мышку за хвост, я донёс её до клетки, поднял решётку и вбросил в одуванчики.

Мышка была мелкая, да удалая. Как часть дикой природы, она отнеслась с ненавистью к клетке, с которой свинка, хотя удручённо и не без ропота, всё-таки смирилась. Первым делом мышка принялась носиться по потолку клетки, что состоял из длинных стальных прутьев. Прутья эти, толщиной меньше спички, ровно помещались ей в горсть, и мелкие розовые пальчики обвивали прут. Словно воздушная гимнастка, мышь висела под куполом клетки и только лапки высовывала наружу, показывала попеременно то правую переднюю, то левую заднюю и так далее, пытаясь ими уцепиться за воздух. Как руки утопающего возносятся над поверхностью воды, когда сам он уже едва шевелится в глубине, так и эти красноречивые лапки выскакивали из ряда стальных волн. Пробежав весь потолок клетки вдоль и поперёк, посовав свой нос во все щели, мышь убедилась, что клетка сделана на славу и ни один прут не отстоит от другого дальше, чем на полмышиной головы. Тогда мышка стала в неистовстве бросаться на свинку, бегать по ней сверху и кусать за розовое ухо. Свинка с хныканьем пряталась в своих одуванчиках…

Ни дикая, ни одомашненная часть живой природы проявлять друг к другу доброжелательность не захотели. Я-то думал, что свинка, как особь более воспитанная, возьмёт опеку над меньшей своей мохнатой сестрой и покажет ей пример неразбойничьей, неворовской жизни. Мышка мало-помалу исправится, приобретёт хорошие манеры, станет благоразумной. Может быть, даже вегетарианкой станет мышка и будет с удовольствием хрумкать одуванчики.

Но не тут-то было! Как я был наивен!.. Жизнь в клетке превратилась в сущий ад. Злобная мышь забиралась на потолок и прыгала оттуда на притаившуюся (как той казалось) в одуванчиках свинку. От неожиданности свинка передёргивалась, будто заяц под коршуном. Мышь преследовала свинку с ненавистью террориста, который видит причину всех своих горестей в предательстве продажных тварей, находящихся на содержании у врагов, в подлости трусов, обжирающихся подачками. Свинка вызывала возмущение непокорённой, несломленной, готовой отдать жизнь за свободу мышки.

Я понимал, что и свинке и мышке живётся несладко. К свинке, привыкшей регулярно получать одуванчики, огрызки яблок, хвосты морковок и попки огурцов, явился злобный насильник и захватчик. Но и мышке было не легче. Можно было понять и ту и другую сторону, однако выхода я не видел. Разве что отселить мышку, но тогда пропадут мои надежды на мирную жизнь свинок и мышек…

Я сомневался, а события разворачивались самым печальным образом. Как-то вечером, вернувшись домой, я обнаружил, что мышка пропала. Горю моему не было предела. Неужели ей удалось-таки выскользнуть в щель между съёмным потолком и стенами клетки? Внимательно порывшись в одуванчиках, я отыскал мышку, которая с заспанным видом высунулась из угла и с удивлением на меня воззрилась: «Какой оглоед будит тут меня?»

Счастье моё было неописуемым: значит, сбылась мечта и мирно живут-ночуют уже бок о бок мышь и свинка, образовался маленький теремок для добрых друзей в одной клетке – и напрасны были страхи! Просто животным надо привыкнуть, принюхаться друг к другу, пометить территорию, составить договор. Ура! Дружба восторжествовала, а мысли про глупость свинки и терроризм мышки – полная ерунда: животные шагнули навстречу друг другу и повернулись, так сказать, лучшими своими сторонами. Матерински тёплая, обширная свинка и маленький пострел вместо сына – мышонок. Ведь у этих животных нет семьи, они оторваны от родных, живут без общения с близкими по шкуре…

Но на следующий день я обнаружил мышку полудохлой: она почти не подавала признаков жизни. Пришлось срочно отселять её от свинки и отпаивать молоком. Целый день мышка приходила в себя в коробке из-под утюга, а ночью прогрызла дырочку – и была такова… Может, оно и к лучшему: мышка вообще могла задохнуться от запахов в клетке, я сам не выдерживал их более двух дней, а каково было жить мышке рядом с тем, что ежедневно выделяла свинка! После всего, что случилось, я уже не мог подвергать жизнь мышки испытаниям и сажать её в клетку.

Я вспоминал мышку: как лазила она по прутьям и протягивала лапки, как смешно топорщились её усы, словно снятые с Мюнхгаузена, как блестела она черничным глазом, будто молила меня: выпусти, спаси! Совсем немного довелось мне пообщаться с ней – всего пару вечеров, но запомнилось это надолго.

А свинка? Это моя судьба. Взял к себе – нельзя теперь отказываться. Ведь она как дитя малое, беспомощное. И даже если она плохая, всё равно моя. Подумал я так, почистил клетку – и пошёл рвать одуванчики.

Рыльца

Кабинет биологии находился на отшибе, за спортзалом, и вход в него был отдельный, со стороны школьного сада. Здесь царила Анна Ивановна. Все окна были увиты бегониями, по углам стояли кадки, откуда произрастали фикусы и лианы, и даже обширный аквариум прятался за доской. Анна Ивановна ходила по кабинету в тапочках, как у себя дома, и сама казалась обитательницей этого