бомбу и в любой момент был готов взорвать. Папу предупредили, что того типа надо ловить и чтобы папа связистам тоже сказал, кого надо ловить, а то они по ошибке не того поймают – возникнет путаница и неразбериха.

Но всё равно не удалось сразу за руку схватить плохого шпиона, чтобы взрывчатку обезвредить. Он догадался, что за ним следят, и бросился бежать, а за ним все побежали: и те, кто следил, и те, кто пришёл ловить, и все, кому это интересно, – не каждый же день на твоих глазах американского шпиона ловят. А он как увидел, что за ним все бегут, заскочил в сортир во дворе треста. И свою взрывчатку в дырку бросил, чтобы не было улики. А может быть, он взрыв хотел устроить, чтобы всех взрывной волной вместе с какашками ударило, а он бы в это время сумел скрыться. В общем, в этой истории есть непонятные места, но вот то, что его в сортире поймали, – это точно. И потом этот сортир загородили и долго в нём копались – искали эту самую взрывчатку. Сразу найти не удалось, поэтому пришлось весь пол разбирать экскаватором и внутри изучать. Я до сих пор так и не знаю, нашли там взрывчатку или нет. Но потом ещё долго я старался обходить этот сортир стороной, от греха подальше, – а вдруг там взрывчатка ещё осталась, и когда туда зайдёшь – она сработает…

Может быть, конечно, это всё брехня и шпион не хотел устраивать никакой аварии. И правда, зачем ему авария? Он же не фашистский шпион, а американский, и хотя мы не ладим с американцами, но не воюем же? Может, там была не взрывчатка, а какая-то бумажка, или плёнка, или книжка? В общем, это всё непонятно, но факт остаётся фактом: папу предупреждали, был такой дядька в связи, а потом его в сортире накрыли…

Но с той поры я стал приглядываться к папе; закралась мне в голову мысль: а может быть, он тоже шпион, только хорошо замаскированный? Может, эти дядьки не того поймали: папа крупный разведчик, резидент, а они его подручного поймали? Дело в том, что папа уж очень ни на кого не похож. Не потому ли, что выполняет здесь опасное задание – такое засекреченное, что даже мне не может признаться? Может, он вовсе не американский, а ещё более важный разведчик – с другой планеты, от братьев по разуму?..

В общем, стал я к папе присматриваться с недоверием: откуда он такой тут взялся? И мучили меня возможные трагедии: если вдруг раскроется, что папа разведчик и он мне признается, что я выберу – папу или Родину, свою страну или Америку, планету нашу или высшую инопланетную цивилизацию, интересы которой папа защищает здесь? Конечно, очень хотелось выбрать папу – но как же Родина, для которой я стал бы героем, если бы честно всё рассказал? Может быть, папа мой вовсе не папа по их инопланетным законам. Он так специально подстроил, чтобы меня подкинули ему, а на самом деле наша семья насквозь шпионская, и мама – не жена папы, и сёстры – не сёстры, а только видимость одна, и вместе живём для отвода глаз?

Я терялся в догадках. Но главное, даже не подозревал, а знал, что всё не так просто. И эта жизнь – с поездками за город, мотоциклом, яблонями во дворе и соседскими мальчишками – эта жизнь не совсем настоящая, что-то за всем этим стоит. Но что? Неужели шпионы и взрывы? Нет, что-то более важное, серьёзнее чего не знают и сами взрослые, но может знать папа. Но он пока мне не говорит об этом.

Может быть, ждёт, чтобы я догадался сам?

Три ведра

Детство у меня было таким классным, что почти всё, что произошло потом, смотрится как жалкая пародия на него. В детстве не было денег, не было жены и работы. Зато в детстве были отец и мать. В нашей семье царил отец со своим непререкаемым авторитетом. В мальчишеских играх не было места матери. Конечно, без её завтраков, обедов и ужинов я не мог бы жить, но это было так обыденно, что и незаметно… Как можно запомнить завтрак? Каша, яблоко, бутерброд. Обед уже занимает больше места: борщ, вареники и компот. Ужин – жареная картошка.

Вот тут бы и сказать: «Мама, как вкусно!»

Но нежности были не приняты в нашей семье.

Мы не целовали маму перед сном и не говорили в порыве чувств: «Я тебя люблю!..»

Сказал ли я ей это хотя бы раз?

Жизнь была так заполнена важными делами, что не оставалось места обычным: забежал домой на минутку, перекусил – и опять туда, где друзья, игры и страсти. На девяносто процентов я состоял из маминых забот, но не замечал их, как не чувствуем мы, что состоим на девяносто процентов из воды, и совсем не видим воздуха, которым дышим.

Мы с мамой жили рядом – но словно в разных мирах. Эти миры соприкоснулись лишь однажды, и случилась история, которая оказалась интереснее всех приключений и затей: игры в футбол, стрельбы из самопала и запуска ракет.

Однако всё по порядку.

Мама порой затевала странные проекты. Время она обычно проводила у плиты, в ванной или на диване за чтением книг – помню, плакала над «Бедными людьми» Достоевского. Но иногда вдруг вскакивала с дивана, энергичная и готовая к подвигам.

Её манила деловая активность, она была полна самых смелых бизнес-планов. Мама любила приговаривать: «Жили бедно – хватит!»

Но бизнес этот обычно заканчивался мечтами – и смехом: она делилась с ближними своими планами, а её поднимали на смех. Маме явно не повезло: ни муж, ни дети её проекты не воспринимали всерьёз. Я тоже посмеивался над мамой. И напрасно, потому что главное для прожектёра – уверенность в себе, а критика способна уничтожить ростки самых гениальных начинаний.

И всё же однажды мама смогла увлечь меня своим планом. Речь шла о полёте на самолёте! Мне отводилась роль помощника: она покупала поутру на нашем базаре три ведра вишен, мы садились на самолёт и через полчаса уже оказывались в областном центре, где эти вишни можно было продать с немалой выгодой.

Перспектива полетать на самолёте показалась мне столь заманчивой, что я решил поддержать маму наперекор всем сомнениям.

Мы отправились в шесть утра на базар, приобрели там за шесть рублей вишню и, помогая друг другу, перекладывая вёдра из