борща делается из большой тарелки двора, сада и огорода, улицы и целого села. А в большой тарелке всё нарастает снова: и капуста, и картошка, и лук, – так всего много, что хватает не одному дяде, а ещё и его детям и гостям: чаша полна. Мы уминаем борщ, чтобы содержимое дядиной тарелки оказалось не только снаружи, но и внутри нас.

Иногда и дядя приезжает к нам, но у нас городская квартира в общем доме, нет своей тарелки, в которой бы росли капуста и морковка, поэтому у нас дяде не так привольно и интересно, как нам у него. Дядя в гостях кажется малозначительным, неприметным. Куцый дядя чувствует себя неуверенно в городе, где едят из общих, чужих тарелок. Чувствует себя не в своей тарелке? Хотя папа его очень любит и только что не прыгает от радости, когда дядя приезжает, – тому всё равно неудобно и тяжело. Он совсем не похож на себя самого, на дядю у себя дома.

Неужели и мы кажемся такими жалкими, когда приезжаем к нему? Нет, мы расширяемся до размеров гигантской дядиной тарелки и становимся важными и загадочными. Мы бегаем по двору и лазаем на яблони, потому что знаем точно, что это всё дядино, то есть наше – дядя нам всё разрешает. Здесь всё необычно, здесь все что хотят, то и делают – даже куры забираются от жары на ветки яблонь…

* * *

Когда дядя приезжает к нам, папа начинает заранее волноваться. За день до этого он места себе не находит – бегает по квартире или по кабинету на работе и говорит: «Как же это так! Как же это так!»

Он не может поверить в своё счастье – в то, что к нему приезжает брат. И ничего не может делать, не способен сосредоточиться: если кто-то звонит или приходит, он смотрит непонимающими глазами, слушает глухими ушами и отвечает: «Ко мне приезжает брат – мне сейчас не до вас».

Конечно, он так не скажет, но это ясно каждому и так, все от папы отвязываются.

Потом он начинает из дому выбегать, и к вечеру, когда должен прибыть автобус с дядей, он уже невменяем. Переживает: чтобы, не дай бог, ничего не случилось, чтобы поезд пришёл, чтобы дядя благополучно пересел на автобус, чтобы остановку не проехал… Волнение его всё нарастает – и наконец он идёт на остановку.

Говорит нам: «Я чувствую, Ваня едет!» Потом добавляет: «А вы как хотите». В голосе слышится горечь: он обижается, что дети его такие бессердечные, что нам наплевать, что к нему приезжает брат. Нет, конечно, не наплевать, мы рады дяде, но зачем же так переживать?

Папа мчится на остановку и ходит там кругами, дожидаясь автобуса. Когда автобус приходит и дяди в нём нет, папа волнуется ещё сильнее. Он несётся на автобусную станцию в надежде, что дядя приехал каким-то другим автобусом. Как будто дядя – дитя, которое само дорогу найти не может. Дядя моложе папы – вот папа и привык за ним ухаживать и относиться к нему как к маленькому. Даром что дядя большой и грузный, окончил два института и дети его старше меня.

Папу невозможно укротить – он чувствует, что дядя где-то рядом. Как тяжелораненый ждёт появления врача, который может принести спасение, перевязать, дать лекарство, так и папа ждёт брата. Уговорить его вернуться домой невозможно. Ему надо куда-то бежать, что-то делать…

И когда папа наконец приходит домой, убитый, посеревший, там сидит дядя и уминает борщ. Папа прыгает с порога, мгновенно преобразившись:

– Как?! Ты! Уже! Здесь! А я тебя встречал! Как же это так?..

Оказывается, дядя сошёл на остановку раньше… А папу не утешить – он находится в страшном смятении: не встретил родного брата!

Предзнаменования смущают папу. Что может значить, что братья разминулись в ста метрах?

Папа чуть не плачет. Он больше ничего не может сказать, ни о чём подумать – только об этой ужасной невстрече, которую воспринимает как бич, наказание, позор для всей семьи…

Потом начинаются расспросы, обсуждение здоровья всех родных, воспоминания обо всех досадах и огорчениях, случаях, когда папа уделял родным недостаточно внимания. И всё сопровождается восклицаниями: «Как же это так?! Какого я маху дал!» К этой череде присоединяется и новая ошибка – свежий папин «мах».

* * *

Мы едем в гости к дяде – газик переезжает из тарелки в тарелку и посылает в темноту две стрелы света. Над нами звёзды величиной с кулак – кажется, что каждая такая большая звезда – в своей тарелке, а если приглядеться, видно, что вокруг неё насыпана уйма маленьких звёздочек, а у тех – ещё меньше. Такие уж мелкие, что, может, и нет их вовсе. А вот вдруг – раз! – и блеснёт, пискнет светом звёздочка – как младенец, семечко, чешуйка света. Это пыльца звёздная или земная пыль – не распутаешь, не разберёшь.

Шевельнулся ветер, растрепал косы звёздам. Живая линза неба колышется, шатается, как желе на тарелке, – играют, перемигиваются с пыльцой и мотыльками звёзды мелкие – мал мала меньше.

Какое живое здесь небо, какое богатое! Насыпано звёзд вперемешку с пыльцой – полная чаша…

Мы едем в дядину тарелку, едем с ветром, едем за пазухой у ветра. Будем спать под яблонями, под цветами и звёздами во дворе – там, как белые ангелы, машут среди ночи крыльями куры с веток, осыпая лепестки яблоневого цвета, обрушивая водопады запахов.

Смеяться и свистеть

Мы с отцом за всё время дважды имели серьёзный разговор.

Первый раз, когда мы лежали в большой ванне, – я был тогда таким мелким – чуть больше сапога… Не торопясь отец вещал:

– Соседи говорили, что ты…

Я думаю, ему было очень неудобно – так осторожно он подбирался к скользкой теме «Воспитание малолетних»…

А что такого? Кто говорил? Ну и что? А почему нельзя?

Я мог вполне задать ему эти вопросы. И вряд ли бы он ответил. Интересно, как бы он выкручивался? Но я молчал. Я был глубоко оскорблён. Речь шла о танцах голышом, которые мы с друзьями устраивали в нашем халабане[2], но это не казалось мне чем-то настолько важным, чтобы заслуживало разговора с отцом. Может, конечно, кому-то это занятие покажется неприличным, но мы никого не заставляли смотреть на наши пляски или против воли участвовать в них.

И ещё – это же так здо́рово! И так просто: стоит только сбросить одежду, и всё