была тяжёлой, душной, с этими постоянными запахами нечистот, гнили и разогретого камня. Где-то внизу перекликались караулы, а из невольничьих загонов доносился монотонный лязг цепей — звук, который в этом городе не смолкал никогда. Город рабов не умел спать мирно.

Только у меня в спальне атмосфера сейчас была иной.

— Я хотел хотя бы на несколько часов забыть о том, что завтра опять надо посылать войско в бой, неся смерть врагам. Магриб предложил мне вас, чтобы немного развеяться и отдохнуть. Возможно, он ошибся, и мне надо отправить вас обеих обратно в гарем.

— Уставший эльф и две голодные самки, — Ракель оказалась рядом так быстро и бесшумно, что я невольно вздрогнул. Для такой крупной женщины она двигалась с грацией леопарда. На меня пахнуло смесью благовоний, горячего женского тела, источающего феромоны. — Возможно, ты действительно переоценил свои силы, император? Или твоё слабое тело просто не готово принять мой огонь?

Она встала напротив, и её глаза в полумраке превратились в два чёрных провала. Я перевёл взгляд на Марцеллу. Та подошла к нам медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом или требовало внутреннего согласия. Её близость ощущалась иначе. Если от Ракель исходил жар, почти осязаемая пульсация крови, то от Марцеллы веяло прохладой и тонким ароматом степных трав.

Но, возможно, именно этот контраст и слова орчанки всколыхнули во мне давно забытое чувство, когда хочется делать всё вопреки и назло. Назло моей усталости и вопреки желанию просто лечь и заснуть.

Я поднял со стола кубок с вином, в который перед этим добавил пару капель элларийского бальзама. Не виагра, но в моём состоянии должно сыграть только в плюс.

То, что последовало за этим, я помню лишь урывками. Не потому, что память подвела, а потому, что в такие моменты мозг фиксирует лишь самые яркие вспышки.

Тёмные глаза орчанки, в которых до последнего горел дерзкий огонёк доминирования. Но этот взгляд скоро сменился на удивлённый, а затем и на умоляющий. А потом она начала страстно дышать и кричать, чтобы я не останавливался. Но я и не думал останавливаться. Обнажённая, она физиологически ничем не отличалась от обычной женщины, если не брать в расчёт зелёную кожу и выступающие клыки. И на мои действия реагировала вполне ожидаемо, полностью поглощённая процессом.

Этот вулкан эмоций через некоторое время сменился на холодный шёлк волос Марцеллы, намотанных на мой кулак. И страстные крики серебровласки были не менее громкими и призывными. Нет, сначала она пыталась сдерживаться, как полагается аристократке из Железной империи. Но потом не выдержала.

В этом не было ни капли той нежной пасторали, которую описывают в романах. Никакой придворной красоты или изысканных слов. Мне меньше всего сейчас требовались притворство и фальшь. Только живое тепло, прерывистое чужое дыхание и спасительная возможность перестать ненадолго быть императором. На несколько часов я перестал быть фигурой на доске. Я был просто мужчиной, зажатым между двумя стихиями. Я был груб и нежен одновременно, вызывая всё новые и новые стоны из обеих любовниц по очереди. Короткое рычание у самого уха, мягкий смех, белизна кожи рядом с зеленоватым оттенком плоти — всё это казалось нереальным, вырванным из контекста грядущей войны.

Позже, когда всё утихло, я лежал на спине, опустошённый и удовлетворённый, глядя в потолок. Звук просыпающегося за окнами города становился всё отчётливее. Утомлённая Ракель, не заботясь о приличиях, закинула на меня тяжёлую сильную ногу и провалилась в глубокий сон. Марцелла лежала с другой стороны, притихшая, положив голову мне на плечо и глядя куда-то в пустоту перед собой с блуждающей улыбкой на губах. Но потом она вдруг что-то вспомнила, и улыбка пропала.

— Скоро действительно опять будет битва? — тихо спросила она, не поворачивая головы.

— Да, — так же тихо ответил я ей, боясь разбудить Ракель. — Сын паши Хайреддина выступил на меня с войском из Таш-Хаята. Через день уже будет тут.

— Он ведёт большое войско?

— Достаточное, чтобы попытаться утопить этот город в крови, если мы дадим слабину. Но мы не дадим.

Ракель вдруг пошевелилась.

— Не сейчас, — проговорила она будто сквозь сон. — Оставь мысли про битву на завтра. Сейчас спи, мой император.

И в этом её «мой император» на этот раз вовсе не слышалось издёвки и сарказма. Больше мы не говорили. И я провалился в тяжёлое забытьё.

* * *

К утру пыль на востоке подтвердила слова генерала. Войско Таш-Хаята шло плотным, уверенным маршем. Впереди дозоры, за ними — громоздкие силуэты варакшей со стреломётами. Они сходу строились для полевого сражения.

Марево дрожало над раскалённой землёй ещё до того, как Стяг полностью поднялся. Я вывел Арлана на гребень и долго наблюдал за развёртыванием сил врага. Саладдин-бек оказался прагматиком. Никаких вычурных жестов, только холодный расчёт. На холме я насчитал сорок варакшей со стреломётами, ниже — тяжёлая пехота, по краям — степная конница. Но в центре выделялось пугающее чёрно-красное пятно.

— Полк боевых рабов, — Ли стоял рядом со мной и поймал мой взгляд. — Самая сильная часть армии Вольных городов. Они не знают команды «назад». Их с детства воспитывают словно степных волков. Умрут, но не отступят.

Первый болт из стреломёта с воем, напоминающим крик гигантской птицы, вонзился в землю в сотне шагов от нас. Потом ещё один. Стреломёты работали неспешно с огромного расстояния, наводка требовала времени, но их стрельба давила на психику. Они были меньше скорпионов Серебролесья, но били почти на пятьсот шагов. Когда болты начали падать в закрутивших карусель всадников Бардума, прошивая их вместе с конями, ситуация накалилась.

— Держать строй! — скомандовал я, видя, как орки в переднем ряду в нетерпении сжимают топоры, а варги начали отчаянно скулить, требуя крови.

Таш-хайятцы наконец не выдержали и выдвинулись вперёд. А затем из их центра молча выбежали те самые «Безумные». Ни криков, ни бряцания оружием. Только мерный, пугающий топот и лес длинных алебард с крючьями. В тяжёлых имперских доспехах они умудрялись не просто медленно вышагивать строем, а именно бежать, нацелясь на наш центр, где стояли мечники Талиона. Наши лучники выдали серию залпов. Эльфийские стрелы находили щели в их доспехах, люди падали, но строй не дрогнул. Те, кто шёл следом, просто переступали через тела и продолжали бег.

Я поднёс трубу к глазам. Некоторые из них продолжали бежать с двумя-тремя стрелами в груди. Один шёл с пробитой шеей, захлёбываясь кровью, но не выпуская