class="p1">— Ты совсем с ума сошел?

— Я хотел поговорить.

— Под окнами моего дома? Утром? Когда здесь ребенок?

— Именно потому, что здесь ребенок.

— Не смей делать вид, что ты один о ней думаешь!

Он шагнул ближе.

— А ты не делай вид, что только у тебя есть на это право.

Эти слова она ждала. И все равно они ударили сильнее, чем должны были.

— У тебя нет права, — сказала Алина. — Пока нет.

— Потому что ты так решила?

— Потому что ты вчера только узнал, как ее зовут.

Он побледнел едва заметно.

Но отступать не стал.

— И я не собираюсь терять больше времени.

— Время потерял не случайно.

— Я знаю.

— Нет, Максим, — ее голос стал тише, опаснее. — Ты знаешь это головой. А я прожила это телом. Каждый месяц беременности. Каждый прием у врача. Каждый страх, что денег снова не хватит. Каждый раз, когда у нее была температура и некому было даже сбегать в аптеку. Поэтому не смей сейчас стоять здесь и говорить так, будто мы одинаково опоздали к этой правде.

Он молчал.

Только взгляд становился все темнее.

— Я не пришел переписывать прошлое, — сказал он наконец. — Я пришел решать настоящее.

— Отлично. Тогда начни с того, что уйди от моего подъезда.

— Нет.

— Что?

— Я сказал — нет. Мы поговорим сейчас.

Алина невольно оглянулась на окна. На соседний балкон, где уже мелькнул чей-то силуэт. На старую лавку у подъезда. На дворника, который чистил дорожку в конце двора.

Он ставил ее в ситуацию, где скандалить открыто было нельзя.

Старый прием. Тот самый, который он, возможно, даже не считал приемом, потому что так жил: выбирал пространство так, чтобы его правда выглядела естественнее чужой.

— Хорошо, — выговорила она. — Говори.

Максим смотрел на нее долго, будто решал, с чего начать — с вины, с требований, с денег, с ребенка. В итоге начал с того, что для него, видимо, было самым неотложным.

— Мне нужен ее режим.

Алина сначала даже не поняла.

— Что?

— Во сколько встает. Что ест. Где сад. Какие кружки. Кто врач. Есть ли аллергии. Что она любит. Чего боится. Мне нужен ее режим, Алина.

Эта сухая, почти деловая формулировка выбила ее сильнее крика.

— Тебе не режим нужен, — сказала она тихо. — Тебе нужен доступ.

— Мне нужно наверстать то, что у меня отняли.

— У тебя? — Она коротко, горько усмехнулась. — Серьезно?

— Не начинай снова.

— Нет, это ты не начинай! — теперь голос сорвался и у нее. — Не смей приходить ко мне с таким лицом, будто тебе выдали украденное имущество и ты составляешь опись!

Максим шагнул еще ближе.

— Я пытаюсь понять, как быть ей отцом.

— Никак. Не немедленно. Не по щелчку. Не потому, что у тебя теперь есть анализ и машина под окнами.

— Тогда как? — впервые за все утро в его голосе прорезалось настоящее напряжение. Не злость даже. Почти ярость от бессилия. — Скажи мне как, Алина. Сидеть и ждать, пока ты решишь, достоин ли я увидеть собственного ребенка?

— Да.

Он замер.

Утренний воздух был холодным. У Алины уже мерзли пальцы. Но уходить она не собиралась.

— Именно так, — сказала она. — Потому что если я сейчас открою тебе дверь, завтра ты решишь, что можешь выбрать ей сад, послезавтра — врача, потом квартиру, потом юриста, потом охрану, потом еще что-нибудь. Ты не умеешь входить в чужую жизнь медленно. Ты входишь как человек, который привык управлять всем сразу.

— А ты не умеешь никому доверять.

— После тебя? Очень странно.

Он резко провел ладонью по лицу.

— Я не собираюсь ее забирать.

Слова были точными. Слишком точными.

Алина похолодела.

— Я не говорила “забирать”.

— Но именно этого ты боишься.

Она смотрела на него и понимала, как сильно он все-таки ее знает. Не сегодняшнюю только. Ту, прошлую, раздавленную, беременную, униженную, научившуюся выживать на обломках.

— Да, — сказала она. — Боюсь.

Впервые за весь разговор Максим изменился по-настоящему. Не в лице даже — в самой внутренней осанке. Будто ее признание ударило в него глубже, чем любое обвинение.

— Я бы не сделал этого.

— Ты уже однажды сделал хуже, чем я думала, что сможешь.

Он стиснул зубы.

— Я не трону ее без тебя.

— А через юристов? Через деньги? Через официальное установление отцовства, встречи по графику, лучших адвокатов и красивую бумагу о том, что ты имеешь право?

Максим молчал секунду слишком долго.

И этого ей хватило.

— Вот видишь, — прошептала Алина. — Ты уже об этом думал.

— Я думал о том, как не остаться для нее никем, — жестко ответил он. — Да, я думал. Потому что ты смотришь на меня так, будто готова захлопнуть дверь навсегда.

— А ты смотришь так, будто готов ее выбить.

Они стояли слишком близко. Достаточно, чтобы чувствовать дыхание друг друга, помнить все то, что между ними было когда-то, и понимать, как страшно теперь это прежнее знание мешается с новым — с дочерью, которая связала их крепче, чем любой штамп в паспорте.

Максим заговорил первым. Уже тише.

— Я хочу начать с малого.

Алина почти не поверила.

— С чего именно?

— С того, чтобы знать, какой сок она пьет. Какой мультик любит. Боится ли грозы. Как засыпает. С кем дружит. Как хмурится, когда упрямится, я уже знаю.

Последняя фраза прозвучала так неожиданно нежно, что у Алины на секунду сбилось дыхание.

И именно потому она разозлилась еще сильнее.

— Не надо, — сказала она. — Не надо говорить так, будто уже можно. Нельзя. Ты для нее никто. И это не оскорбление. Это факт.

Он принял удар, не отводя взгляда.

— Тогда дай мне шанс перестать быть никем.

Алина смотрела на него и не знала, что страшнее: отказать или согласиться.

Потому что в одном случае она защищала Соню.

А в другом — возможно, отнимала у нее что-то важное.

Но затем пришла другая мысль. Холодная. Спасительная.

Максим привык побеждать темпом. Натиском. Присутствием. Ресурсом.

Значит, именно темп ему и нельзя отдавать.

— Один час, — сказала она.

Он замер.

— Что?

— Один час. В субботу. В кафе с детской комнатой. При мне. Без подарков, без разговоров про то, кто ты ей, без сцен и без попыток купить ей мир за первое знакомство.

Максим смотрел на нее так, будто не ожидал услышать согласие ни в каком виде.

— Ты серьезно?

— Это не подарок тебе. Это мой контроль над ситуацией.

— Пусть будет так.

— И если ты хоть раз попробуешь продавить больше, все закончится.

Он кивнул.

Слишком быстро. Слишком жадно для его обычной сдержанности.

И вот это как раз испугало Алину