дня. Страх, что мне нечем будет платить за квартиру. Ночи с температурой у Сони, когда я сидела одна на полу в ванной и боялась, что не успею до скорой. Это не компенсируется, Максим.

Он стоял напротив и слушал. Не перебивая. Не споря. Только взгляд становился все тяжелее.

— Я понял, — сказал он наконец.

— Правда? Тогда верни перевод.

— Нет.

Алина задохнулась.

— Ты издеваешься?

— Нет. Деньги останутся у тебя. Тратить или нет — твое решение.

— Это опять контроль.

— Это попытка не быть подонком до конца.

Слова прозвучали жестко. Почти грубо. И так честно, что Алина на мгновение не нашлась с ответом.

Она медленно забрала телефон со стола.

— Я не возьму их как милостыню.

— Это не милостыня.

— Тогда как что?

Максим смотрел на нее прямо.

— Как то, что принадлежит не тебе. И не мне. Моей дочери.

Эта фраза вошла под кожу слишком глубоко.

Алина отвела взгляд первой.

Потому что ненавидеть его в эту секунду стало труднее, чем минуту назад.

На следующий день лаборатория встретила их тихим стерильным светом и привычной, почти успокаивающей деловитостью. Частная клиника, отдельный кабинет, заранее оплаченный экспресс-анализ — Алина заплатила сама, прежде чем Максим успел что-либо сделать, и от этого ей стало чуть легче. Хоть что-то в этом процессе оставалось под ее контролем.

Соня сперва хмурилась, потом заинтересовалась наклейками на стойке регистрации и вопросом, дадут ли ей “смелую звездочку”, если она не заплачет. Максим пришел вовремя и держался так, будто они просто сопровождали ребенка на плановый осмотр. Ровно. Собранно. Никаких резких движений. Никаких попыток забрать инициативу.

Но Алина видела: он напряжен так, что у него шея кажется жестче обычного.

Когда медсестра позвала их в кабинет и сказала, что у ребенка возьмут мазок, а у взрослых — материал для сравнительного теста, Соня испугалась не укола даже, а самого слова “мазок”.

— Это больно? — с подозрением спросила она.

— Нет, — одновременно ответили Алина и Максим.

Они оба замолчали.

Соня перевела взгляд с одного на другого и нахмурилась.

— Почему вы одинаково сказали?

— Потому что это правда, — спокойно произнес Максим.

Медсестра улыбнулась.

— Папа с мамой не дадут соврать.

Внутри у Алины все вздрогнуло. Она уже открыла рот, чтобы поправить, но Соня внезапно кивнула сама себе, как будто решила что-то важное, и спросила:

— А потом мне дадут звездочку?

— Дадут две, — сказал Максим.

Алина посмотрела на него резко.

Он ничего не добавил. Только, когда Соня села на стул и медсестра потянулась к стерильной палочке, подошел на полшага ближе. Не к Алине — к ребенку. И Соня почему-то не отстранилась. Только крепче сжала пальцами край платья и, пока брали мазок, смотрела не на маму, а почему-то на него.

Это заметили оба.

И оба промолчали.

Потом были подписи, документы, отдельная комната ожидания, где Соня крутила в пальцах обещанную звездочку и рассказывала, что фея за зуб уже должна ей минимум сто рублей, потому что зуб был “очень хороший”.

Максим слушал так внимательно, что Алине снова становилось не по себе.

Результат обещали вечером.

Слишком быстро. Слишком жестоко быстро.

Они разъехались молча. Максим не навязывался, не спрашивал, можно ли подвезти. Только сказал, что отчет придет им обоим на почту и в личный кабинет клиники.

Весь день Алина жила, будто на краю.

Работала. Проверяла документы. Созванивалась. Слушала Ирину Павловну. Улыбалась кому-то из коллег. А внутри все время слышала одно и то же: вечером. Вечером. Вечером.

Когда письмо от лаборатории пришло, она была дома.

Соня уже спала, обняв кролика и уткнувшись носом в подушку. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне и за окном проезжали редкие машины. Алина сидела за столом с ноутбуком и не сразу смогла поднести курсор к письму.

Руки дрожали.

Телефон рядом вспыхнул почти одновременно.

Максим.

Не сообщение. Входящий звонок.

Она ответила не сразу, а лишь после второго сигнала.

— Да?

На том конце секунду было тихо. А потом она услышала его дыхание. Неровное. Сдерживаемое. Совсем не то, каким оно было у него в офисе, на переговорах или даже в самых жестких ссорах.

— Ты открыла? — спросил Максим.

— Нет.

— Я тоже только что получил.

Она прикрыла глаза.

Конечно. Даже это теперь было общим. Даже это.

— Открывай, — тихо сказал он.

— Вместе?

— Вместе.

Алина смотрела на экран.

Пальцы не слушались.

Она открыла письмо.

Файл загрузился не сразу — секунду, две, вечность. Потом на белом фоне появились строки, фамилии, номера образцов. Глаза скользнули вниз, спотыкаясь о формулировки, пока не уткнулись в главное.

Вероятность биологического отцовства — 99,99 %.

В кухне ничего не изменилось. Холодильник гудел так же. За окном так же проехала машина. Соня спала в соседней комнате.

И все же мир стал другим.

Совсем.

На том конце повисло тяжелое молчание. Потом Максим очень тихо, почти хрипло, произнес:

— Это моя дочь.

Глава 8. Я не отдам тебе дочь

Алина закрыла глаза.

Не потому, что не знала этого сама. Не потому, что только сейчас поверила в строчки лаборатории. А потому, что эти четыре слова вдруг сделали все окончательным. Больше нельзя было сказать себе: сначала тест, потом посмотрим. Никакого “потом” не осталось. Только он. Только она. Только Соня между ними. Живая, спящая в соседней комнате, не понимающая, что взрослые уже начали вокруг нее войну, которой она не заслужила.

— Да, — сказала Алина.

Максим не ответил сразу. Она слышала в трубке его дыхание — слишком неровное для человека, который всю жизнь держал голос под контролем. Потом он спросил:

— Она спит?

— Да.

— Я приеду.

Алина распахнула глаза.

— Нет.

— Мне нужно ее увидеть.

— Ты уже видел ее.

— Не так.

— А как? — устало спросила она. — Как отцу, который пять лет не знал о собственном ребенке? Поздно, Максим.

На том конце что-то негромко стукнуло. Будто он поставил ладонь на стол или слишком резко выдвинул стул.

— Не говори мне сейчас “поздно”.

— А что мне говорить? — голос у нее дрогнул, и она сама разозлилась на эту дрожь. — “Приезжай, конечно, заходи, посмотри на дочь, которую ты только что нашел в лабораторном письме”? Так, по-твоему, это должно работать?

— Я не прошу делать вид, что все нормально.

— Зато ведешь себя так, будто имеешь право прийти сюда в любую секунду.

Он коротко выдохнул.

— Потому что это мой ребенок.

— И мой тоже, — отрезала Алина. — Только я одна была рядом, когда у нее резались зубы, когда она впервые заболела ночью, когда боялась темноты, когда разбила колено, когда