Пар рассеялся. Она сидела в воде, поджав ноги, обхватив колени руками. Лицо было скрыто влажными волосами, но он видел, как по ее красным искусанным морозом щекам, наконец, потекли слезы. Бесшумные. Она даже не всхлипывала. Просто плакала, уткнувшись лицом в колени, а тело ее время от времени содрогалось от остаточной дрожи и рыданий, которые она не в силах была сдержать.

Он сидел и смотрел. На эту картину горя и унижения, которую создал своими руками.

Жар бани обволакивал его, но внутри оставался холодный, твердый ком. Он добился своего. Она здесь. Покорная. Раздетая. В его власти. Но победа отдавала пеплом. И где-то в глубине, под грудой гнева и животного влечения, шевелилось смутное, неприятное понимание: сломив ее, он сломал что-то и в себе. Окончательно стер ту грань, за которой месть перестает быть правосудием и становится просто грязью. Герц причинил ему боль и он хотел, жаждал дать ему равноценную боль в ответ. Боль за родного человека. Когда тебе сука так больно что орать хочется и кожу себя содрать в попытке добраться до сердца и вытащить и вышвырнуть. Но сделать ничего не можешь. Потому что болит внутри. Рвет на части до безумия и ослепительных бликов там. За зрачками.

Он молча налил еще воды на камни. Пар снова взвился, скрывая ее, скрывая его, растворяя в белом, обжигающем тумане этот невыносимый взгляд ее мокрых, темных глаз, который, он знал, будет преследовать его даже здесь, в этой адской жаре.

Пар сгущался, превращая баню в белое, душное подземелье. Тим взял из деревянного таза веник и встряхнул его над камнями. Воздух с шипящим воплем рванулся вверх, ударив волной обжигающей влаги.

— Ложись, — его голос прозвучал приглушенно, сквозь гул в ушах и шум крови.

Она не двигалась, сидя в кадке, как затравленный зверек. Он вздохнул, раздраженно, и шагнул к ней. Руки, привыкшие ломать и подчинять, обхватили ее под мышки и вытащили из воды. Она вскрикнула. Коротко. Испуганно. И попыталась вырваться, но ее силы были ничтожны. Он перекинул ее через плечо, ощутив всей кожей спины прикосновение ее мокрого, горячего тела, и усадил на широкую дубовую лавку, покрытую простыней.

— На живот.

Она замерла, глядя на него снизу вверх. Глаза, огромные в полумраке, блестели не от пара, а от слез. Щеки горели алым румянцем. Руки инстинктивно прикрывали грудь, ноги были сжаты вместе. Вся она была одним сплошным, дрожащим комком напряжения.

— Я сказал, на живот, — повторил он, и в голосе зазвучала привычная сталь.

Она медленно, будто через боль, перевернулась. Спина тонкая. С выступающими позвонками, гладкая, загорелая. Ягодицы, уже порозовевшие от жара и, как он с отстраненным удивлением отметил, весьма красивые. Вид этой хрупкой, беззащитной плоти, вызвал внизу живота такой резкий, болезненный спазм желания, что он стиснул зубы. Полотенце на его бедрах безнадежно выдавало его состояние.

Он наклонился, занеся веник наполненный паром. Но прежде чем опустить его, другой ладонью, широкой и шершавой, он накрыл ее голову, аккуратно прижал лицо к влажной простыне.

— Не открывай, — бросил он. — Пар глаза обожжет.

Под его ладонью она замерла, затаив дыхание. Он взбил пар. Облако горячей, влажной пытки накрыло ее спину, ягодицы, ноги. Она вздрогнула всем телом, мышцы на спине заиграли под кожей, но звука не издала. Только тихий, подавленный стон вырвался у нее из-под его ладони.

Он парил ее методично, жестоко, как самого себя когда-то парил после долгих переходов по зимней тайге. Веник хлестал по коже, оставляя красные полосы, сгоняя грязь, стресс, остатки холода. Он лил на нее теплую воду из ковша, смывая пот, и снова взбивал пар. Она лежала неподвижно, только мелкая дрожь выдавала, что она не камень. Ее кожа под его руками была обжигающе горячей, живой, и каждое прикосновение веника отзывалось в нем глухим, животным эхом.

И тогда, сквозь шум пара и собственное тяжелое дыхание, он услышал ее голос. Тонкий, как паутина, запутавшийся в складках простыни и его ладони.

— Это будет… сегодня?

Дыхание щекотало его ладонь. Слова были такими тихими, что он едва разобрал. Но смысл вонзился, как шило.

Он замер, веник застыл в воздухе. Голос его, когда он заговорил, прозвучал странно хрипло и глухо даже для него самого.

— А что, уже не терпится?

Она не ответила. Только под его ладонью он почувствовал, как напряглись мышцы ее щек. Он убрал руку с ее головы. Она не подняла лица, уткнулась лбом в лавку. Мокрые волосы раскинулись темным веером.

Он видел, как сжались ее плечи. Как пальцы вцепились в край простыни. Стоял над ней, и его собственное тело было одной сплошной раной от желания. Вид ее алой, отшлепанной кожи, капли воды, скатывающиеся по впадине поясницы к запретному, гладкому изгибу, сводили с ума. Он представлял, как ставит ее на колени, как прогибает, как входит в эту глубину. Желание было острым, физическим, до тошноты. Отчаянно не понимал почему его так ведет от нее.

Но от нее не пахло возбуждением. Только страхом, мылом, горячим деревом и ее собственным, цветочным ароматом, который теперь казался ему самым сильным афродизиаком в мире.

И это бесило.

Бесило до скрежета клыков. Он хотел не просто взять. Он хотел, чтобы она хотела.

Чтобы дрожала не от ужаса, а от нетерпения. Чтобы сама просила. А она… она его боялась. И это опять будет насилие. Чистое, неприкрытое. И осознание этого обжигало сильнее пара.

— Я просто… — ее голос снова сорвался, едва слышный. — Просто попросить хотела…

Он увидел, как она закусила губу. Как сломались брови, сдвинувшись в мучительной гримасе стыда и злости. На самой себя? На него?

— Чего хотела попросить? — его собственный голос прорвался наружу рычанием, грубым и неожиданно громким. Он сам не понял, откуда в нем столько злобы. — Лепестков роз и шампанского?

Она вздрогнула, как от удара. Помолчала, глотая воздух.

— Н-нет… Вы не могли бы быть… аккуратнее? Когда… ну…

— С чего мне быть с тобой аккуратным? — перебил он, и каждое слово было как плевок. — Трахать буду как мне нравится.

Она сжалась еще сильнее. И тогда, в полный голос, но все так же тихо, словно признаваясь в страшном грехе, она выдохнула:

— Просто у меня это… первый раз.

Первый раз.

Слова повисли в парилке, а Тима будто вышвырнуло прямиком в сугроб. Жар сменился ледяным ожогом осознания. Воздух