На его запястье светились четыре руны — серьезный противник для большинства, но не для меня.

За спиной раздался воинственный клич — наши товарищи наконец оставили попытки выбраться из Крепости и присоединились к нам. Они преодолели полуоткрытые ворота и неслись вперед как лавина, сметающая все на своем пути.

Наша атака была самоубийственной — тридцать против сотни. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что это безумие. Но у нас не было выбора. Нас заманили сюда, чтобы убить и собрать урожай рун с наших трупов, и потому у нас был единственный шанс выжить — внести хаос в их ряды, сломать их план, превратить организованную бойню в беспорядочную драку, где наше превосходство в рунах даст преимущество.

Я активировал все шесть рун, и неоновое свечение окутало мое тело как вторая кожа. Мир замедлился еще сильнее, превратившись в последовательность застывших кадров.

Вятский отреагировал с опозданием, словно не мог поверить, что его идеальный план рушится на глазах. Когда его командиры уже корчились в предсмертных судорогах, он наконец активировал руны и поднял меч. Его движения были казались замедленными — четыре руны не могли дать ему ту силу и скорость, которую мне дарили шесть.

Он попытался атаковать — нанес размашистый удар сверху, вложив в него всю силу четырех рун. С другим противником это могло бы сработать. Но для меня он был слишком медленным, слишком предсказуемым. Я ушел в сторону легким движением, почти танцевальным па, и его меч со свистом рассек воздух там, где мгновение назад была моя голова. Инерция удара развернула его, открывая незащищенную спину.

Но убивать его было нельзя — во всяком случае, мне. Это была привилегия Свята или Юрия, которым были нужны руны. Поэтому я просто Вятского рукоятью меча в висок — достаточно сильно, чтобы оглушить, но недостаточно, чтобы убить. Он покачнулся, выронил меч, но устоял на ногах.

Это была его последняя ошибка. Свят ударил снизу вверх, пробивая живот и пронзая клинком сердце. Вятский дернулся, и удар Тверского развернул его ко мне лицом. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался кровавый пузырь. На белом как мел лице застыло выражение абсолютного недоумения — он так и не понял, как жертвы превратились в палачей, как идеальная ловушка обернулась катастрофой.

Тульский ворвался в самую гущу боя. Он сражался как одержимый — может быть, вымещал злость за то, что попался в ловушку, может быть, просто выплескивал накопившуюся после смерти Бояны ярость. Он перемещался по полю брани подобно призраку и его меч разил без промаха.

Мы тоже сражались как берсерки, опьяненные кровью и адреналином. Кровная связь превратила нас в идеальную машину смерти — мы чувствовали движения друг друга на уровне инстинктов, предугадывали атаки за доли секунды до их начала, прикрывали спины друг друга, не оборачиваясь. Когда Свят атаковал слева, я автоматически смещался вправо, давая ему пространство для маневра. Когда Юрий уходил в прыжок, мы со Святом прикрывали зону его приземления. Мы двигались как единый организм с тремя парами рук и ног.

Защитники двенадцатой Крепости оказались слабее, чем мы ожидали. После того как пали их лучшие бойцы — командиры и трехрунники, на поле боя остались в основном двухрунники. Они превосходили нас числом в два раза, но количество рун на запястьях решало все.

Перелом в сражении произошел быстро. Я почувствовал его раньше, чем увидел — изменение в эмоциональном фоне противников, волна паники, прокатившаяся по их рядам. Защитники двенадцатой Крепости дрогнули.

Сначала они пятились, все еще пытаясь держать строй, размахивая мечами в попытке защититься. Два оставшихся в живых Командира пытались остановить отступление, но было поздно. Строй защитников Крепости рассыпался как карточный домик. Кадеты превратились в неорганизованную толпу и хлынули к башне.

Они рассчитывали укрыться за мощными стенами, запереться изнутри, переждать первый натиск, перегруппироваться. Но произошло невероятное — массивные двери башни захлопнулись прямо перед носом бегущих. Их же товарищи, те которые успели забежать внутрь первыми, заперлись, оставив остальных снаружи.

Кадеты колотили кулаками в дубовые створки, оставляя кровавые отпечатки. Кричали, умоляли впустить, называли имена тех, кто был внутри, напоминали о дружбе, о совместных тренировках, о данных обещаниях. Но их товарищи остались глухими к мольбам, а двери — закрытыми.

Медленно, не веря в происходящее, они повернулись к нам. В глазах парней и девчонок читался животный страх, первобытный ужас существ, осознающих неизбежность смерти.

Тульский поднял окровавленный меч, готовясь отдать приказ добить оставшихся. Клинок дрожал в его руке — не от усталости, а от едва сдерживаемой ярости. В его глазах не было жалости — после смерти Бояны он стал способен на любую жестокость. Его губы уже раскрылись для команды «убить», когда я положил руку ему на плечо.

— Подожди, — тихо сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя адреналин все еще бурлил в крови, заставляя сердце биться как сумасшедшее. — Послушай…

Тульский повернулся ко мне, и на его залитом кровью лице появилось выражение бешенства. Кровь стекала с его лба, капала с подбородка, превращая Ярослава в подобие демона из древних легенд.

— Они заманили нас в ловушку! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной. — Хотели убить всех до единого! Хотели собрать наши руны как удов урожай! И ты предлагаешь их пощадить?

— Я предлагаю подумать о будущем, — ответил я, не отводя взгляда. — У нас сто пятьдесят человек на две Крепости. Этого едва хватит для обороны одной, не говоря уже о двух. Каждая пара рук на счету. Нам нужны люди, способные держать меч, нести караул, охотиться.

— Они предатели! Предатели и убийцы!

— Они выполняли приказы своего командира, — возразил я, кивая на обезглавленный труп Вятского, валявшийся в луже собственной крови. — Который теперь мертв. Как и все, кто мог бы возглавить сопротивление. Остались только перепуганные двухрунники, которые будут рады остаться в живых на любых условиях.

— Откуда такая уверенность? — Тульский сузил глаза. — Может, они затаили злобу и воткнут нож в спину при первой возможности?

— А может, будут служить верно из благодарности за сохраненную жизнь, — парировал я. — В любом случае, без гарнизона эта Крепость бесполезна. Пустые стены не имеют ценности. Нам нужны люди для их защиты.

Тульский замолчал, переваривая мои слова. Он сомневался и обдумывал последствия предложенного мной решения — жажда мести боролась с холодным расчетом. Наконец расчет победил.

— Срань Единого, — выплюнул он. — Если хоть один из них предаст