тряпица, и в тот же миг мужчина взвыл, выгнулся, будто хотел сбросить с себя всю эту боль, всю эту ночь и себя вместе с ними.

— Стой! — выкрикнула Кира, сама испугавшись своего голоса в тесной, тяжёлой избе. — Не двигайся!

— Больно! — выкрикнул мужчина, уронив голову на скрюченные руки.

— Знаю. Потерпи, чёрт возьми, — голос у неё охрип, будто за эти минуты стала старше лет на десять.

Она цеплялась за дрожащую нить, вела её медленно, сжав зубы, но пальцы слушались плохо — игла снова повисла дугой, чуть не выскользнула, и в груди зашевелился знакомый злой страх, что всё сорвётся сейчас, в самую последнюю секунду.

— Где пинцет? — тихо выдохнула она, не к кому в особенности, просто чтобы не остаться наедине со страхом. — Где он?

Оглянулась. Грязный пол, солома, чёрное ведро в углу, скомканные тряпки. Всё слилось, словно в один безразличный комок. Нигде.

— Что ищешь? — спросил Радко, шагнув ближе.

— Пинцет, — прошептала Кира, на секунду закрыв глаза, — маленький, медный…

— Да что ты всё ищешь, — буркнула из-за спины Любава, круглолицая, с тяжёлым, насмешливым взглядом. — Работай руками, как все.

— Нельзя руками! — почти выкрикнула Кира, чувствуя, как горло перехватило, — грязь попадёт!

— Так ты сама вся в грязи, — засмеялся кто-то, и в этом смехе было столько усталости, что стало вдруг ещё холоднее.

Она не ответила, губы побелели. Подцепила кожу ногтем, вытянула нить — и в ту же секунду мужчина заорал так, что воздух в избе качнулся.

— Хватит! — заорал он, не выдержав, срываясь на крик. — Не могу больше!

— Тихо, — выдохнула Кира, глядя ему прямо в лицо. — Я должна закончить.

— Да что ты всё "должна"! — вмешалась Любава, зло, сдавленно, — человек орёт, а она всё колет!

Кира резко обернулась, даже рука дрогнула.

— Замолчи! — бросила, не глядя на неё. — Или сама шей!

Любава отшатнулась, будто по-настоящему испугалась, и в избе на мгновение наступила тишина, в которой слышно было, как капает где-то за стеной вода.

— Не ори на меня, — пробормотала Любава, глядя куда-то в сторону. — Я добра желаю.

— Добра… — тихо повторила Кира, не узнавая собственного голоса. — Если б у меня был пинцет, я бы не мучила его.

— Чего-чего? — насторожился Радко, наклонившись так, что его тень заслонила пламя.

— Щипцы, — коротко объяснила она. — Маленькие… Чтобы держать ткань, а не пальцами.

— А зачем? — он смотрел на неё, будто увидел впервые.

— Чтобы не рвать мясо, — выдохнула Кира, едва слышно, будто это объяснение самому себе, не другим.

Радко пожал плечами, скривился, словно от холода, что никак не уходил из избы.

— У нас мясо рвут зубами, не инструментом, — сказал он, почти не разжимая губ.

Она не ответила, только моргнула — с таким выражением, будто стёрлась грань между ней и этой кровью на пальцах.

Игла снова согнулась под самым кончиком, как и раньше, только теперь окончательно; она выпала из её рук, тяжело стукнулась о пол, утонула в грязной соломе.

— Всё, — сказала Кира, и в этом «всё» не осталось ни капли надежды. — Она больше не годится.

— Так чего ж теперь? — спросил мужчина, едва дыша, стиснув зубы так, что скулы выступили, словно в последний раз.

— Попробую обломком, — глухо бросила она, подняла искривлённый кусок, сжала его в пальцах, будто это не железо, а последняя зацепка за жизнь. Острая кромка вонзилась в кожу под ногтем, сразу пошла кровь, маленькая, тёплая капля.

— Девка, брось ты, — устало сказал Радко, хрипло, — он и так дышит едва.

— Не могу, — прошептала Кира, не глядя на него. — Если не зашью, он умрёт. Если зашью — может, проживёт день.

— Так это не жизнь, — раздалось из тёмного угла, будто стон.

— А мне всё равно, — выдохнула она, — хоть час — уже что-то.

Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и снова вонзила обломок иглы в плоть. Мужчина закричал — не по-человечески, хрипло, низко, как раненое зверьё, и все вокруг невольно вздрогнули, будто этот крик вышибал остатки ночи из тесной, душной избы.

— Всё, — выдохнула Кира, будто бросая вызов самой себе и этой избе, наполненной ночной духотой. — Готово.

Руки дрожали, и пот стекал по лбу, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже тёмные липкие разводы. Ладони были тяжёлыми, как будто наполнились свинцом за эти мучительные минуты.

— Перевяжи, — скомандовала Любава, уже спокойнее, будто привычная усталость накрыла и её.

— Чем? — глухо спросила Кира, смотря на свои пальцы, как на чужие.

— Тряпкой хоть какой, — махнула рукой Любава.

Кира нашарила на полу грязный клочок рубахи, порвала его, окунула в золу из-под очага, чтобы хоть как-то остановить кровь, и аккуратно прижала к неровному шву.

— Держи, — сказала она мужчине, глядя ему прямо в мутные, тусклые глаза. — Не трогай до утра.

Он кивнул еле заметно, смотрел сквозь неё — будто уже и не здесь был, а где-то далеко, на границе между болью и забвением.

Когда все ушли, оставили после себя только сдавленный дух, разбросанную солому и пролитую кровь, Кира медленно опустилась на пол, подогнула под себя ноги, закрыла лицо ладонями, стараясь не заплакать.

«Где он? Где ты, пинцет…» — билась в голове тяжёлая мысль, — «Без тебя я как без пальцев…»

Она поползла по полу, рыщущими, сбитыми руками перетряхивала всю солому, собирая под ногти острые занозы, не чувствуя боли — лишь бы найти. Каждый клочок казался ей подозрительным, каждая щепка — нужной.

— Пожалуйста… — шептала она, — найдись…

В избе было тихо, как в могиле. Только с её пальцев капала кровь — вязко, редко, падала в пыль и растворялась.

— Ты ведь мой, — выдохнула Кира в пустоту, — я сама тебя делала… сама…

Руки снова задрожали, тело стало совсем лёгким, будто все силы вытекли вместе с этой работой.

Она вернулась к печи, села на корточки, взяла в руки погнутую иглу. Смотрела, как она мягко изгибается, ловит свет от тлеющих углей, блестит, как змея в траве.

— Издеваешься, да… — тихо, почти с усталой усмешкой сказала она в пустоту. — А я всё