если услышат? — Любава понизила голос до шёпота. — Радко говорил — видит, как у тебя глаза горят по ночам.

— От огня, — коротко отрезала Кира.

— Смотри, — Любава замолчала на миг, потом добавила уже мягче, почти с заботой: — Береги себя. Не все тут добрые.

— Я знаю, — тихо сказала Кира.

Повисла тишина. Только дыхание спящих тянулось ровно, размеренно, будто изба снова вошла в привычный ритм.

Кира повернула телефон к себе. Экран был чёрным, но отразил её лицо — бледное, с впалыми щеками, глаза чужие, будто из другого мира. Она посмотрела на себя долго, с какой-то горечью.

— Вот, — сказала она шёпотом, обращаясь к этому отражению. — Запомни. Пока не забыла.

Она приложила лоб к холодному стеклу.

— Жива, — прошептала. — Пока жива.

И только тогда позволила себе закрыть глаза.

На чердаке, в выдолбленном полене, оставался лоскут — обычная с виду деревяшка, а внутри — самое страшное зеркало в мире, то, что показывало правду, когда весь остальной мир от неё прятался.

Ночь вернулась, медленно, с тихими звуками жизни: где-то под лавкой пискнула мышь, Радко всхрапнул, печь щёлкнула угольком.

Кира лежала, не спала, глядя в тёмный потолок. Воздух был густой, вязкий, как тряпка, пропитанная дымом, потом и страхом.

Она медленно поднялась, натянула овчину на плечи, и в темноте её дыхание было единственным звуком, который принадлежал живому.

— Господи, — шепнула она, глядя в темноту, — хоть бы утро не пришло…

Под печью что-то хрустнуло, и Кира вздрогнула, сжалась, прислушалась — дыхание за стеной, шорох овчины, чужие сны. Она осторожно дотянулась до полена, вытащила его из-под лавки, сняла деревянную крышку — в нутре мешочек, чуть пахнущий пылью и сушёной травой.

Внутри — свернувшаяся береста, высохшая, ломкая по краям. Она развернула кусочек, провела ладонью по неровной поверхности. Взяла тонкую шпильку — обломок медного кольца, с остриём, чуть искривлённым.

— Писало… — шептала, будто заклиная слово. — Значит, писало. Не перо, не ручка, а — писало…

Шпилька скользнула по бересте, оставила слабую, почти невидимую борозду, но для неё — целую дорогу.

— Дорогие мои… — прошептала она и вдруг споткнулась. Нет, не так. — Мама, папа…

Слова выходили трудно, как будто пальцы забыли, как держать буквы. «Папа» вышло криво, чужое, будто не о ней писали.

— Я в… — Кира остановилась, уставилась на тёмный угол. — В девятьсот шестьдесят третьем, да?.. Господи, уже считаю по-ихнему. Забыла свои даты.

Береста затрещала, и она аккуратно прижала край ногтем. Капля крови выступила, тут же впиталась в сухую кору.

— Я жива, — писала она. — Не знаю, как, но жива. Меня здесь зовут чужачкой. Я лечу людей кипятком и крапивой. Я боюсь.

Рука задрожала — дрожь скользнула по всей длине пальцев, в грудь, в горло.

— Всё время боюсь, — едва слышно. — И всё равно живу…

Снаружи кто-то ворочался, вздох, короткий кашель, половица скрипнула.

— Кто там? — сипло спросил Радко, сквозь сон, будто вынырнул из чёрной воды.

Кира вздрогнула, быстро накрыла бересту ладонью.

— Никто, — тихо, — не спится.

— А что шуршишь?

— Берёзу слушаю… трещит, — выдохнула, надеясь, что поверит.

— Спи, — проворчал Радко, сминая голосом тишину. — Утром дрова таскать.

Она сидела неподвижно, ждала, пока дыхание других снова не станет ровным, мягким. Лишь после этого вновь взялась за писало, медленно, будто на кону была не ночь — а вся её жизнь.

— Скажите всем, — царапала она, торопливо, будто слова могли убежать, — что я любила. Что не хотела исчезнуть. Что просто пошла за грибами…

— За какими грибами? — вдруг донеслось с другой стороны. Голос Любавы, тёплый, но усталый.

Кира замерла, рука с писалом застыла в воздухе.

— Что? — выдавила она, едва дыша.

— Ты сказала — грибы. Какие грибы ночью? — Любава зевнула, укрылась с головой.

— Мне… приснилось, — прошептала Кира. — Сон такой, показалось.

— Опять сон? — недоверчиво, но без злобы. — Всё тебе чудится.

— Да, — коротко.

— Ну и пусть, — Любава перевернулась, хрустнула кроватью. — Только не кричи, как вчера, ладно? Дети пугаются.

— Не буду.

— Иди спи.

— Сейчас, — согласилась Кира, чувствуя, как внутри сжимается всё, будто не слова, а свои вены резала.

Любава затихла, задышала глубоко, мерно, растворилась в ночи.

Кира наклонилась к углям, шептала уже еле слышно:

— Прости, мама… Они бы всё равно не поняли. Никогда.

Она быстро закончила строчку, свернула бересту в тугой рулон, перетянула ниткой, выдранной из подола, держала в ладони, как раненую птицу.

— Что теперь… — пробормотала, чувствуя на языке горечь, — сжечь или спрятать?

Ответа не было. Только треск углей в печи, шорох соломы и тяжёлое дыхание избы.

Кира медленно поднесла письмо к огню, держала на расстоянии. Сначала ничего, только запах сырого дерева. Потом береста стала пятнами, пошла пузырями, корчилась, чёрная жижа стекала по краю, а слова исчезали — как будто их и не было.

— Гореть не хочешь, — прошептала она, глядя, как огонь осторожно облизывает край. — Ну и правильно…

Пламя лизнуло бересту, и тотчас пошёл густой, сладкий дым — как будто из детства, из костра у реки, где всё было по-настоящему. Она прикрыла рот ладонью, чтобы не закашлять и не спугнуть ночь.

— Летите… — еле слышно, дрожащими губами, — найдите их, пожалуйста…

Дым, тёплый, тяжёлый, поднимался к самому потолку, тёрся о брёвна, оседал чёрной копотью. Казалось, вся изба теперь дышит её письмом.

— Скажите… — голос дрогнул, сломался, стала почти плакать. — Скажите, что я была…

Береста тлела медленно, будто упрямо цеплялась за слова. Потом осыпалась чёрным прахом, тонким, как пыль на книге.

Кира собрала этот пепел в ладони, сжала.

— Всё… — выдохнула. — Теперь вы — воздух. Теперь всё — дым.

Она сбросила пепел в печь, долго смотрела, как тот исчезает, смешивается с углями.

Из-за полатей, сквозь сон, донёсся голос Радко:

— Ты что там жжёшь?

— Щепку, — тихо ответила она, не оглядываясь.

— Ночью? — он поворчал, не открывая глаз.

— Холодно…

— Спали бы, а не возились, — буркнул он. — Всё дымом воняет…

— Прости, — прошептала Кира, и пламя в печи дрогнуло, будто в ответ.

Он замолчал, буркнул что-то себе под нос,