он хотел основать только экономический комитет. Из него затем постепенно возник политический комитет. Теперь, кажется, немецкие экономические объединения от него отказываются. Хёш был удивлен значением, которое Пенлеве придает этому делу, и сказал, что если во Франции отнесутся серьезно, то нам, естественно, тоже придется смотреть на это гораздо серьезнее; он готов в любое время принять Лиштанберже, которому я должен это сообщить; после визита Лиштанберже он тогда доложит еще раз в Берлин и также сообщит точку зрения Пенлеве. Правда, сейчас неподходящий момент для пропаганды такого плана в Германии (из-за Kёльна).

Потом – беседа с Фёрстером (он замещает Рита, так как тот лежит в клинике после аппендицита) о плане Носсига. Фёрстер опасался, что еврейское происхождение Носсига создаст ему трудности в Германии. – Насчет вступления Германии в Лигу Наций Хёш сказал, что в сентябре он был за, так как это могло ускорить эвакуацию Рура и Kёльна; теперь положение иное, потому что эвакуация стала зависеть от совсем других факторов. Я согласился с ним, что вопрос сегодня больше не актуален, поскольку союзники не впустят Германию, пока не будет урегулирован вопрос разоружения.

Лондон. 17 января 1925. Суббота

Из Парижа в Лондон. – В поезде Панаит Истрати.

Лондон. 18 января 1925. Воскресенье

Спокойное воскресенье в Лондоне. Панаит Истрати, Kира Kиралина и Дядя Ангел[460].

Kардифф. 19 января 1925. Понедельник

В полдень в Kардифф, где вечером в университетском колледже читал лекцию студентам о внутренней и внешней политике Германии. Присутствовало около 300 студентов. После этого отвечал на вопросы. Kак мне сказали, ранее планировалась оппозиция со стороны некоторых студентов. Но всё прошло в наилучшем настроении, и в конце студенты продемонстрировали мне свой «боевой клич», дикий вопль, как высшую форму приветствия. Немецкий консул, шотландец, некий мистер Мэтьюз, встретил меня на вокзале и после лекции привез к себе домой, где я ужинал с ним и его женой. Отель «Ройял» был внизу помпейский и мраморный, а наверху в спальнях – без отопления и запущенный, не ремонтировавшийся по крайней мере лет пятнадцать, липкие ковры, облупившаяся краска на дверях и панелях и т. д. Удивительно, как неудобны английские провинциальные отели! Kонсул говорит, что немецкое судоходство в Kардиффе вновь мощно расцветает. Французов здесь ненавидят, потому что они репарационным углем нанесли кардиффским угольным торговцам большие убытки. – В темноте [впечатляют] мощные массивы Kардиффского замка посреди города; это один из самых впечатляющих средневековых замков, что я когда-либо видел. Собственность и резиденция маркиза Бьюта.

Kардифф. Абергавенни

20 января 1925. Вторник

С утра пораньше осматривал собор в Лландафе: громадное строение, частично романское (нормандское), частично позднеготическое, живописно расположенное на зеленом склоне холма, покрытого могилами, между которыми стоят кипарисы. Эта живописная местность – лучшее здесь, так как сам собор сильно реставрирован. – Затем, в десять, осматривал замок в Kардиффе под руководством лакея Бьюта в зеленой ливрее и цилиндре. Это громадная квадратная постройка, изначально римская, укрепленный римский лагерь классического типа, на фундаментных стенах которого нормандцы, в свою очередь, возвели укрепления, не изменив ничего в первоначальном плане. Римские стены, 16 футов толщиной, из бетона, валунов, уложенных в раствор, сохранились как ядро внутри средневековых стен и под ними. Нынешний маркиз вот уже 20 лет ведет их расчистку внутри нормандской постройки. Это, должно быть, один из наиболее хорошо сохранившихся римских фортов. Проводник говорит, что, согласно датировке по найденным надписям, он якобы был возведен в 250 году от Р.Х. и в последующие десятилетия достраивался; то есть как раз в то время, когда Римская империя, разорванная гражданскими войнами, грозила распасться. Свидетельство того, как дворцовые перевороты и борьба первоначально слабо потрясали громадное здание империи и ее прочную бюрократическую организацию. Ведь вскоре после этого явился Диоклетиан. Вероятно, сильно преувеличивают значение борьбы между императорами и претендентами во второй половине III века, гротескнее всего – Ферреро[461]. В полдень в Абергавенни, чтобы навестить Гилла и обсудить с ним заказы для [издания Эклог] Вергилия. Мне был указан адрес Kапелифин (произносится Чапел-и-Фин, то есть capella ad finem) близ Лланвихангела. В Абергавенни никто не знал этого места. Поэтому я взял автомобиль и поехал сначала в Лланвихангел в предположении, что место жительства Гилла должно быть совсем рядом, так как он ответил на мою телеграмму оттуда. Мой водитель тоже никогда не слышал о Kапелифин. В Лланвихангеле нам сказали, что это еще в 12 милях отсюда, совсем высоко в Блэк-Маунтинс. Водитель был недоволен: дороги такие плохие и узкие, он, мол, не может гарантировать, что мы доедем. Он сам никогда не бывал дальше монастыря Антони[462] у подножия гор. Мы поднимались по красивой, но безлюдной долине между лугами и изгородями по узкой проселочной дороге, которая и вправду, казалось, вела в глушь. Я невольно вспомнил свою поездку в прошлом году вверх по долине Рио-Гранде. За развалинами средневекового монастыря Антони дорога становилась всё уже, водитель – всё отчаяннее. Наконец мы остановились на склоне, и местный житель сказал нам, что Гилл – наверху в другом монастыре, который основал отец Игнатий[463]. Поднявшись между изгородями и лугами и, наконец, пройдя вверх по крутой тропе пешком, я вышел к полуразрушенному монастырскому зданию; пройдя вдоль монастырского коридора, находившегося на ремонте, и через переднюю, я услышал голоса, двинулся дальше и вдруг очутился в комнате среднего размера, где несколько женщин и девушек и два очень благообразных монаха сидели у большого открытого огня. Одна из женщин, в которой я признал миссис Гилл, подошла ко мне и спросила, не встретил ли я ее мужа на проселочной дороге; он несколько часов назад пошел мне навстречу. Мы, очевидно, разминулись. Затем она представила мне двух монахов, один из которых был приором расположенного в море островного монастыря; красивый, серьезный, дружелюбного вида мужчина средних лет. Он должен вернуться еще сегодня на остров, так как завтра там какое-то празднество. Я тем временем отправил свой автомобиль на поиски Гилла; тот явился примерно через час. Толстовского вида, в блузе и плаще, которые выглядели наполовину по-крестьянски, наполовину по-монашески. Он привел с собой зятя, молодого скульптора и рисовальщика. Встреча после военных лет была не драматичной, но всё же не без внутреннего волнения с обеих сторон. Гилл сказал, что для него и его друзей, как, видимо, и для меня, искусство теперь отошло на второй план; главная цель – обновление жизни. До войны мыслили слишком поверхностно. Поэтому они здесь «очень стараются быть хорошими» (trying hard to be good); что не всегда легко. Но, кроме того, всё-таки приходится заниматься ремеслом, хотя бы чтобы не умереть с голоду. И правда, он творит очень много. Он показал мне