и Шиффер, который тоже подошел, резко набросились на отсрочку: Лютер сказал, что этим было внезапно прервано благоприятное развитие, наметившееся в Лондоне. Немецкий народ твердо рассчитывал на эвакуацию 10 января; разочарование выражается в сильных волнениях. Он надеялся, что теперь наконец экономические объединяющие факторы возьмут верх над политическими; теперь же политические соображения вновь оттесняют экономические на задний план. Д’Абернон говорил успокоительно. То, чего союзники потребуют от Германии в своей ноте, будет легко выполнить. Лютер: мы ведь даже не знаем, в чем нас упрекают. Д’Абернон: это будут сплошь пункты, которые несложно уладить. Я: а полиция (шупо)[470]? Лютер: союзники должны понимать, что, упразднив государственную полицию, они лишат государство его единственной защиты. Ведь и для союзников нежелательно, чтобы Германия оказалась беззащитной перед лицом большевизма. Я (продолжая): и как же быть с обвинением, что мы заново организовали Генштаб[471]? Я не знаю ни о каком немецком Большом Генеральном штабе. Лютер тоже. Д’Абернон: будут названы совершенно конкретные пункты, которые мы легко сможем исправить. Я пересказал находчивый ответ Эррио Хёшу про «четыре гвоздя, которых хватило, чтобы прибить Христа к кресту»[472]. Лютер и д’Абернон громко рассмеялись с восхищением: такое могло прийти в голову только французу!

Затем Лютер перешел к другой группе, а мы с д’Аберноном и Шиффером продолжили беседовать. Шиффер спросил, как обстоит дело с женевским Протоколом, Англия, вероятно, его не ратифицирует? Я сказал: возможно, с серьезными поправками его примут и Доминионы. Но – я так прощупывал д’Абернона – лучшим путем к этому был бы, пожалуй, следующий: сначала обеспечить «безопасность» Франции посредством тройственного пакта между Англией, Францией и Германией. Д’Абернон: да, такой тройственный пакт о гарантиях действительно был бы очень желателен. Я: но мы не можем гарантировать и нынешние границы Польши. Д’Абернон: было бы невозможно исключить вопрос о границах Польши. Я: эти границы для нас невыносимы; коридор невозможен. Шиффер: для Польши можно найти компенсации. Д’Абернон: какие компенсации? Я: это выяснится, если глубже рассмотреть вопрос, [то есть] взять во внимание положение Польши в целом и сделать из этого логические выводы. Польша не может одновременно получить гарантии для своих западных и восточных границ. Гарантировать получится лишь либо одну, либо другую. Иначе, по естественной необходимости, Россия и Германия объединятся против Польши. Если Польша хочет обезопасить восточную границу от России, она должна пойти навстречу Германии на западной границе. Д’Абернон: очень правильно, очень правильно! Я: кроме того, Польша подвержена с нашей стороны лишь политическим и территориальным опасностям, а со стороны России – также и социальным. Шиффер: в этом тоже усматривается решение вопроса. Я: эта польская восточная граница (коридор) – также главное препятствие для нашего вступления в Лигу Наций. Д’Абернон полностью согласился с моей точкой зрения.

Берлин. 26 января 1925. Понедельник

Винтерфельдт (Иоахим, ландесдиректор) позвонил и попросил о встрече по «весьма малоприятному делу». Я пошел к нему в Ландесхаус, и он сообщил, что в обществе Kаница большое число старых господ требует моего выхода из-за внешнеполитической деятельности и пацифистских взглядов, которые несовместимы с принципами и традициями общества Kаница. Он взял на себя передачу этого пожелания. Я сказал, что, разумеется, готов выйти, так как мне не удержаться в обществе, считающем мои политические взгляды и деятельность несовместимыми со своими, но хотел бы предварительно отметить, что внешнеполитическую деятельность я всегда осуществлял в теснейшем контакте с МИДом и что руководители нашей внешней политики Kуно и Маркс, Розенберг и Штреземан, Мальцан и Шуберт не раз выражали полное одобрение этой деятельности, которая, как видно, в кругах завсегдатаев Kаница встречает теперь столь суровое осуждение. Что касается пацифистских взглядов, я как политик не вижу иного средства, кроме мирных переговоров, чтобы смягчить наше внешнеполитическое положение и суровости Версальского мира. Даже по мнению военных, война при нынешних обстоятельствах, будучи разыграна на немецкой земле, закончится поражением Германии и ввергнет немецкий народ в еще более глубокую нищету, чем предыдущая. Поэтому я считал бы патриотическим долгом каждого ответственного немецкого политика прежде всего способствовать сохранению мира. Если эти взгляды несовместимы с теми, которые завсегдатаи Kаница насаждают и требуют, то я счел бы своим непреложным долгом порвать связь с этим обществом. В[интерфельдт] попросил меня сформулировать это ему в личном письме. Он обдумывал мысль, не изложить ли мне эти взгляды в докладе перед правлением общества Kаница или на собрании старых господ. Я выразил согласие. То, что они оставили меня в покое на шесть лет, а теперь это, показывает, как раздуваются гребешки у реакционеров и поджигателей войны. Главным зачинщиком, как сказал мне Винтерфельдт, выступает, должно быть, Медем. Они верят, что их час настал, и не боятся больше отката, при котором им могла бы понадобиться моя защита. Винтерфельдту, видимо, не слишком нравилась его миссия; он излагал дело с видимым смущением и пытался лично держаться, насколько это возможно, в стороне. – Затем – заседание редакционного комитета [Die Deutsche] Nation. Рицлер развивал мысль, что оппозиционная позиция, которую демократическая партия занимает по отношению к кабинету Лютера, – совершенно ошибочная политика, объяснимая лишь мещанским ресентиментом. Я сказал, что моя позиция – позиция настороженного нейтралитета. Вечером обед PEN-клуба, в который я вступил раньше, но впервые увидел во плоти и крови. Присутствовали по большей части лишь окаменелости: совсем окостеневший и одряхлевший старый Розен (который когда-то, к нашему несчастью, был министром иностранных дел), Мари Бунзен, Людвиг Фульда, Федерн, О.Г. Шмитц, младщий принц Рохан и т. д. Унылый вечер.

Берлин. 27 января 1925. Вторник

Доклад Монжела в Демократическом клубе о «безопасности Франции». Его изложение произвело на меня неблагоприятное впечатление; ни к чему не ведущая смесь негодования, теории и истории, без политического видения. Я выступил первым в прениях, после меня довольно хорошо – Дернбург и Бонн. – Днем в министерстве [МИД] обсуждал планы Носсига с Бюловом, который считает их заслуживающими поддержки.

Берлин. 28 января 1925. Среда

Утром у Маркса в рейхсканцелярии; он всё еще живет там в задних комнатах. Характерно для мещанского и провинциального склада Маркса было то, что, прежде чем войти в собственную приемную, он постучал в дверь. Я крикнул: «Войдите!» – и удивленно вскочил, когда в дверь вошел сам Маркс. Я хотел привлечь его к комитету Носсига. Он сказал, что согласится вступить при условии, что это обещание не войдет в противоречие с тем, которое он дал Kуденхове для его комитета «Пан-Европа». Он также обещал переговорить с Ференбахом, Йосом, Беллем, Ламмерсом и попытаться привлечь их в наш комитет; еще сам предложил Штегервальда, который, правда, всё больше скользит вправо. В этом виновато давление его положения как христианского профсоюзного лидера, поскольку он должен как можно резче