ученика Майоля. Я был разочарован. При более долгом рассмотрении я заметил кое-что от больших качеств Майоля: благородный ритм и текучесть линий, которые так глубоко продуманы. Но всё же это не лучшая работа Майоля. – В теплом солнечном свете дошел до маяка у моря, которое поблескивало серо-голубым в южном зимнем свете. Несколько парусников с белыми парусами вдали. – На автомобиле [поехал] в Баньюль по хорошей дороге, которая серпантином поднимается и спускается вдоль побережья. В Баньюле остановился в отеле «Жинест».

В 2 часа [был] у Майоля, который сидел на террасе в саду и был очень удивлен, увидев меня, так как ждал меня с поездом. Я упомянул, что видел его памятник в Пор-Вандре; он сразу сказал, что недоволен им: «Это плохо смотрится, не видно „кусков“ [отличной работы], которые я туда вложил; ведь я вложил в него куски, например спину, которую не видно. Я думаю, может быть, развернуть его, чтобы по крайней мере спину было видно» (ça ne fait pas bien, on ne voit pas les „morceaux“ que j’y ai mis; car j’y ai mis des morceaux, le dos, par exemple, qu’on ne voit pas. Je pense peut-être à le retourner, pour qu’on voie au moins le dos). Потом мы поднялись в его верхнюю мастерскую и работали над «Вергилием»[454]; он внес несколько изменений. Также он пообещал сделать две новые деревянные доски, чтобы заполнить пробелы в Эклогах 3 и 7. K нам присоединился его сын Люсьен и начал доделывать одно из своих больших полотен с футболистами. Люсьен, которого я не видел с 1914 года, развивался совсем иначе, чем его отец, под влиянием войны (он был летчиком) и стал гораздо грубее, более городским, менее утонченным, менее культурным; в нем появилось нечто карьерное и вульгарное, может быть лишь внешне. Однако его картины свидетельствуют о выдающемся таланте. Под вечер гулял с Майолем посреди нежно-серого пейзажа, словно во все тона подмешано серебро. При старой романской церкви кладбище совсем античное; улица гробниц с погребальными часовнями и кипарисами, напоминающая помпейскую. Майоль показал мне в поле могилу, которую назвал самой красивой в округе, – низкий склеп, вокруг посажена небольшая рощица из оливковых деревьев и высоких кипарисов, посреди поля. Он сказал мне, что по мотивам этой могилы сделал гравюру на дереве для «Вергилия» (к Дафнису), так же как источник с нимфой-наядой к Эклоге 9 – по мотивам маленького источника, у которого мы как-то раз много лет назад были на пикнике. На обратном пути мы навестили его 94-летнюю мать. Старая дама еще совсем бойко ходила по дому; у нее маленькое, сморщенное, но свежее лицо с очень живыми глазами, обрамленное черным головным платком, который носят здесь все женщины. Она говорила живо, выказывая совершенно ясное сознание. Вечером ужинал у Майолей. Он жалуется на сильную усталость и на то, что слишком много работы. В нижней мастерской он заканчивает великолепную фигуру юной обнаженной женщины, нечто вроде Венеры или богини юности, которая будет одной из его самых совершенных работ. В помощниках у него молодой испанец; но он заметил, что необходимость постоянно создавать работу для этого помощника не дает ему самому покоя. За столом говорили о Маноло и художественной колонии в Сере, к которой принадлежали или принадлежат также Пикассо, Деода де Северак, Тогорес (которого Майоль назвал великим художником) и другие. Говорят, там творилось невесть что. Раньше Маноло вел в Париже жизнь, похожую на жизнь преступника; сам признается, что жил кражами и иными сомнительными делами. Но теперь стал буржуа. Мы договорились, что завтра втроем с Майолем и Люсьеном поедем навестить Маноло в Сере. Майоль еще рассказывает, что Маноло воспитывался дядей, который был «вором по профессии» (voleur de profession). «Это персонаж из Kеведо» (c’est un personnage de Quevedo)[455].

Баньюль. 6 января 1925. [Вторник]

Около десяти у Майоля, чтобы забрать его с собой в поездку в Сере. Мы спустились в мастерскую, где он что-то подправил шпателем на глиняных моделях. Небольшая фигура женщины на корточках. «Это вариант вашей в Берлине (то есть большая каменная фигура)[456]. Но эту я хочу сделать так, чтобы ее было видно только с одной стороны, тогда как у вашей четыре стороны. Эту я хочу сделать как барельеф. Но всегда одна нога мешает; всегда одна не вписывается. Я ищу; благодаря терпению я добьюсь!» («C’est une variante de la votre à Berlin. Mais celle-ci, je voudrais la faire pour être vue d’un seul côté, tandisque la vôtre, elle a quatre côtés. Celle ci, je voudrais la faire comme un bas relief. Mais il y a toujours une jambe qui gêne; il y en a toujours une qui ne rentre pas. Je cherche; avec de la patience, j’arriverai!») Разговор затем перешел на тему стройных и приземистых, коренастых женщин (jambes courtes, jambes longues). «Здесь, на вокзале, я видел девушку с поразительными ногами. Впрочем, здесь стоит только посмотреть – у всех девушек восхитительные ноги. Есть люди, которые, приезжая сюда, называют их слишком короткими; они хотят длинные ноги. Но они ничего не смыслят в скульптуре. В скульптуре всё дело не в том, чтобы любить короткие или длинные ноги, а в том, чтобы найти гармонию. Д’Аннунцио, приехав ко мне домой с вами (в Марли), – вы помните? – сказал, что моя скульптура очень хороша, но у моих женщин ноги слишком коротки; это доказывает, что он ничего не смыслит в скульптуре! Можно сделать ноги длинными или короткими; но они должны быть [органически] сочленены, нужно найти гармонию. Я женился на женщине небольшого роста, у меня всегда перед глазами были короткие ноги; вот почему я искал гармонию коротких ног. Если бы я женился на парижанке с длинными ногами, я, возможно, искал бы гармонию длинных ног. До женитьбы мне позировали южноамериканки, худые и длинные женщины, и я сделал живописное полотно, построенное на гармониях длинных женщин». – Я долго рассматривал великолепную обнаженную фигуру стройной молодой девушки (ноги еще отсутствуют, голова намечена в глине). Она действительно доказывает, что он и молодых стройных женщин может изображать мастерски. Руки из глины тоже пока лишь пробно приставлены, отведены назад; девушка должна волочить кусок ткани; это купальщица, входящая в воду. Он сказал, что, возможно, согнет руки вперед, к груди, потому что между торсом и руками теперь получаются слишком большие промежутки. «Это фигура, которую я создал не из идеи, я использовал для нее торс, который лепил с одной девушки» (c’est une figure que je n’ai pas faite d’après une idée, mais pour laquelle je me suis servi d’un torse que j’avais fait d’après