Женщина посмотрела на неё. Лицо было усталым, возраст трудно определить. На руках — следы химических ожогов.

— Дуняша.

Варвара застыла.

— Дуняша из Липового Ключа?

— Бывшая горничная Вяземских. В уездных бумагах — Ярецких.

Сергей вспомнил старую линию, почти погребённую под машинами, мирами и архивами. Исчезнувшая девушка. Свидетель первых покушений. Человек, которого искали, пока Чёрный путь не вытеснил всё остальное.

— Как ты оказалась в поезде?

— Пряталась в Ротенбурге под именем Дарьи Левиной.

— Левиной?

— Левин был моим отцом.

Михаил побледнел.

Убийство Левина связывало мастерскую, долг и первые попытки уничтожить наследника. Дуняша знала то, что они так и не успели расследовать.

— Кто убил его? — спросил Михаил.

Большинство немедленно потянулось к её памяти.

Дуняша зажала рот ладонью.

— Не здесь.

— Выходи, — сказал Сергей.

Она посмотрела на открытую дверь, за которой виднелась платформа Ротенбурга.

— Если уйду, снова останусь одной.

— Не обязательно.

— Вы забудете. У вас машины, будущие дети и конец миров. Мой отец для вас старое дело.

Варвара опустилась перед ней.

— Мы забыли.

Дуняша вздрогнула от прямого признания.

— Но вернёмся, — продолжила Варвара. — Не обещаю, что сразу исправим. Обещаю спросить и записать.

Воронцов произнёс своим голосом:

— Показания будут приняты.

— Вас самого нужно вытаскивать.

— Это не отменяет.

Дуняша посмотрела на дверь.

— А остальные?

— Получат возможность выйти отдельно.

— Нет.

— Почему?

— Я не спрашиваю, сможете ли вы. Спрашиваю, что будет с теми, кто не захочет.

Большинство вокруг неё дышало спокойно. В общей памяти исчезли голод, одиночество и страх быть забытым. Для многих поглощение было не только насилием. Оно давало принадлежность, которой они никогда не имели.

Дуняша поднялась, но не шагнула к выходу.

— Я дам показания, — сказала она. — Только не спасайте меня отдельно.

За её спиной триста голосов повторили:

— Не спасайте нас отдельно.

На стене над открытой дверью возникло новое решение:

«МЕНЬШИНСТВО ОТКАЗАЛОСЬ ОТ ВЫХОДА».

И голос Елены произнёс из здания суда:

— Первый голос за моё существование подтверждён добровольно.

Глава 43. Право быть одному

Открытая дверь в Ротенбург оставалась перед Дуняшей, но шаг через неё больше не был простым спасением.

Варвара видела за порогом Эву, Елену Павловну, Марию и Лёшу. Они находились в нескольких метрах и одновременно в другом определении человека. Снаружи Дуняша могла дать показания, потребовать суда и вернуть имя. Внутри она не испытывала одиночества, потому что каждая её боль мгновенно становилась общей.

— Ты понимаешь, что Большинство будет принимать решения твоим голосом? — спросила Варвара.

— Уже принимает.

— И может сделать то, чего ты не хочешь.

— Я могу возразить.

— Оно назовёт возражение допустимым состоянием и всё равно сделает.

— Люди снаружи тоже не всегда слушали.

— Снаружи можно уйти.

Дуняша посмотрела на дверь.

— Куда?

В этом вопросе не было философии. До исчезновения девушка служила в доме, который находился под долгом. Её отец был убит. Собственное имя пришлось сменить. В Ротенбурге она жила среди версий, архивных граждан и беженцев из разрушенных линий, где каждую койку распределяли три комиссии. Выход из Большинства возвращал свободу и всю прежнюю неустроенность.

Сергей почувствовал стыд.

Они много раз произносили, что человек имеет право отказаться от сохранения, функции и чужой памяти. Но право быть отдельным требовало пищи, жилья, работы и места, где дверь можно закрыть. Без этого Большинство предлагало не только идеологию. Оно предлагало дом.

— В Липовом Ключе у тебя осталось место, — сказал Михаил.

Дуняша усмехнулась.

— Место горничной?

— Нет.

— Какое?

Он не смог ответить сразу.

Родовое имение находилось под взысканием. Мастерская могла уже принадлежать кредиторам. Сам Михаил юридически существовал под двумя фамилиями и ещё не доказал, что жив. Обещать Дуняше комнату в чужом доме означало повторить привычку машин: предложить рассчитанный результат, не имея права.

— Не знаю, — сказал он. — Но место горничной предлагать не буду.

— А если другой работы нет?

— Тогда обсудим оплату, срок и возможность уйти.

— Очень щедро.

— Нет.

— Хотя бы понимаете.

Дуняша посмотрела на Большинство. Триста пассажиров слышали разговор через неё, и каждый примерял предложение к собственной жизни.

Пожилой железнодорожник не хотел возвращаться в пустую комнату после смерти жены. Женщина с химическими ожогами до поезда работала на фабрике, где хозяин считал её руки расходным материалом. Подросток бежал из имперской провинции, в которой золотой контур уже погас, а новый князь объявил всех сирот государственной собственностью. Архивный гражданин ехал получать механическое тело и боялся, что Ротенбург откажет из-за нехватки ресурсов.

Большинство не придумало их одиночество.

Оно использовало настоящее.

— Выход должен вести не только обратно, — сказал Сергей. — Нужна возможность остаться здесь отдельным.

— Противоречие, — ответили громкоговорители. — Местная реальность не поддерживает независимые личности.

— Почему?

— Независимое состояние создаёт конфликт определения.

— Конфликт уже есть.

— Он включается в общее решение.

— Значит, поддерживает. Просто не признаёт.

На стенах вагона пошли серые волны.

Первый Сергей прежде выдавал собственную власть за причинность. Мир Большинства делал то же самое с языком. Слово «невозможно» скрывало не физический запрет, а нежелание архитектуры допустить действие, которое нельзя усреднить.

Зорич продолжал чертить буквы на стекле.

«К».

«И».

Потом добавил третью:

«Р».

— Кирилл, — сказал Михаил.

Инженер ударил пальцем ниже.

«КИР».

«ПИЧ».

— Кирпич? — спросил Егор.

Зорич кивнул.

— Отдельный элемент стены, — понял Сергей. — Мир говорит, что не может поддерживать личности, потому что построен без внутренних границ. Но дом