в своеобразный медитативный транс. Правда, закончилось это тем, что она, отвлекаясь, почесала нос, оставив на лице белую полосу. Потом ещё одну. К вечеру её лицо, напоминало боевую раскраску индейского воина перед решающим сражением с племенем Старых Обоев.

Егор показал ей, как пользоваться уровнем, и их пальцы, липкие от клея, соприкоснулись на холодной металлической поверхности прибора. Это было случайно, но никто не отдернул руку.

Они пили воду из одной бутылки, потому что все стаканы были в пыли. Ели бутерброды, стоя у окна, и смотрели, как на улице зажигаются фонари. Их тела ныли, мышцы, о существовании которых они не подозревали, кричали от боли. Руки были в царапинах и мозолях. Но они не останавливались.

К десяти вечера силы окончательно покинули их. Они сидели на полу в центре гостиной, прислонившись спинами к единственной чистой стене. Вокруг царил хаос: горы мусора, свёрнутые рулоны новых обоев, ящики с инструментами, ведро с засохшей шпаклёвкой. Воздух всё ещё был густым от пыли.

Но. Но одна стена — та самая, с окном — была полностью очищена от наслоений истории, зашпаклёвана и загрунтована. Она сияла в свете настольной лампы ровным, матовым, чистым белым цветом. Абсолютно плоская. Абсолютно новая. На фоне остального разгрома она выглядела как островок иного, светлого, возможного мира.

Они молча смотрели на эту стену. Не на всю комнату, не на весь объём работы. Только на эту одну, готовую стену.

— Мы это сделали, — тихо сказала Злата. Голос её был хриплым от усталости и пыли.

— Мы, — не поправил её, а подтвердил Егор.

И впервые за все дни совместного проживания, ссор, списков и нервных подсчётов, они почувствовали нечто новое. Не обязанность, не договор, не панику. А нечто общее. Материальное, реальное. Тонкий слой шпаклёвки, который они вместе нанесли на трещины в стене и, возможно, на трещины между ними. Он ещё был влажным и не прочным. Но он был. Это было начало не уюта, не красоты. Это было начало их общей территории. Места, которое они не получили в готовом виде, а отвоевали у времени, грязи и собственного неумения. Сантиметр за сантиметром.

Глава 17. Границы и шкаф

После дня шума и пыли в квартире воцарилась зыбкая, усталая тишина. Физическое безумие ремонта сменилось тихим, методичным адом организации пространства, которое стало теперь их общим.

Они стояли перед двустворчатым шкафом в будущей спальне — его главным, единственным массивным объектом. Он был куплен у предыдущих хозяев, старый, массивный, пахнущий нафталином и чужими жизнями.

— Делим пополам, — заявил Егор, отворив створки. Левая и правая стороны смотрели на них как два пустых чёрных провала.

— Стеллажи в гостиной — тоже пополам, — кивнула Злата, и в её голосе прозвучала нота официоза, будто они делили не полки, а нейтральную территорию по итогам войны.

Разбор начался с груды коробок, привезённых из их старых комнат. Это был странный ритуал: выкладывание на общий пол своих старых жизней для последующего распределения по новой. Книги, одежда, мелочи. Каждый старался не смотреть на вещи другого слишком пристально, как бы уважая границы ещё не обговорённого приватного пространства.

Идиллия закончилась, когда Егор, раскладывая свои футболки на левой половине шкафа, зацепил картонную коробку Златы, стоявшую сверху. Она упала с глухим стуком, и её содержимое рассыпалось по полу.

— Осторожнее! — взвизгнула Злата, бросившись на колени.

Егор тоже присел, помогая собирать. И замер. В руках у него оказался не просто предмет. Это была коробка из-под обуви, доверху набитая её прошлым. Сверху лежали фотографии: Злата лет шестнадцати, с распущенными волосами, в компании таких же смеющихся девушек на какой-то набережной. Чуть глубже торчал угол тетради в бархатном переплёте — тот самый дневник, в котором таились тайны и мечты. А ещё там были… вещи. Не просто бельё, а именно то самое неловкое бельё— яркое, с кружевами, купленное явно для особых случаев, о которых Егор не имел права спрашивать.

Он быстро отвёл глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Но было поздно. Злата выхватила у него коробку, прижала к груди, её лицо залила краска — смесь ярости и стыда.

— Это личное! — выпалила она, и её голос дрожал.

— Я не специально… — начал было Егор, чувствуя себя вором на месте преступления.

— Тут не надо специально! Тут надо думать!

Её взгляд, острый и обвиняющий, упал на его коробки. И, словно движимая внезапным импульсом, она подошла к одной из них, где лежали его документы и старые бумаги. Сверху лежала пачка счетов. Она не стала рыться, просто подняла верхний листок. Это была не квитанция за квартиру. Это была распечатка старого банковского перевода на имя, которое ей было знакомо. Имя девушки. И комментарий: Возврат долга за билеты.

Они стояли посреди комнаты, держа в руках осколки прошлого друг друга. Воздух сгустился. Шкаф, полки, стены — всё это внезапно перестало быть нейтральным. Оно стало полем, на котором уже велась необъявленная война, и только что произошёл первый обмен пленными — скомпрометировавшими секретами.

— У тебя тоже есть вещи, — тихо сказала Злата, откладывая бумажку.

— Не такие, — с вызовом ответил Егор.

— Что значит не такие? Твои долги перед бывшими — это нормально, а мои старые фотографии — нет?

— Фотографии — это одно. А вот это… — он неуверенно махнул рукой в сторону коробки, не решаясь назвать вещи своими именами.

— Это тоже моё! И оно не твоё дело!

Спор о личном пространстве мгновенно перерос в спор о праве на прошлое. Они кидались фразами, не глядя друг другу в глаза, собирая свои разбросанные вещи, как солдаты после стычки подбирают оружие. Компромисс, найденный у стены со шпаклёвкой, рассыпался, как старая штукатурка.

Бытовая часть перемирия была не менее абсурдной. Перейдя на кухню, чтобы избежать взрыва, они начали делить холодильник.

— Верхняя полка — моя, — заявила Злата. — Средняя — общая. Нижняя — твоя.

— Почему верхняя твоя? Там лучше всего видно.

— Потому что я сказала. А морозилка пополам.

— Я кладу туда мясо. Оно занимает место. — Возразил Егор.

— А я кладу овощи и ягоды! Они тоже занимают место!

Их взоры упали на две упаковки йогурта, купленные ими по отдельности. Молча, но с одинаковой решимостью, они взяли по маркеру. На его йогурте появилась грозная надпись: ЗЛАТА НЕ ЖЕВАТЬ. (СЕРЬЁЗНО). На её йогурте, чуть позже, вывела: ЕГОР НЕ ТРОГАТЬ. (ТЫ БЫ ХОТЕЛ).

Это не было смешно. Это было мрачное предупреждение.

Вечером, когда сумерки сгустились, и квартира погрузилась в полумрак, они сидели за кухонным столом, который ещё не