Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Где Вирджиния? — спросила Элли, и её голос прозвучал глухо в этой тишине.
— Не знаю, — прошептала Марта. — Она не вернулась.
Тишина после этих слов стала ещё более звонкой, угрожающей. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в полноценную ночь. Лес, куда убежала Вирджиния, был тёмным и недружелюбным. А Элли слишком хорошо помнила отчаяние в её глазах. Холодный ужас, липкий и тошнотворный, начал подползать к сердцу.
Она не могла сидеть сложа руки. Она вышла на улицу, прошлась по знакомым улицам около дома, звала сестру — сначала сдержанно, потом всё отчаяннее. В ответ — лишь шорох листьев да далёкий крик совы. Вирджиния исчезла.
Вернувшись, она застала неожиданную картину: в кухне горела лампа, и тётка Гортензия, сняв дорожное платье и напялив старое стеганное платье, расставляла на столе тарелки с холодной ветчиной, картофелем и овощами. Вид у неё был какой-то сосредоточенно-деловитый.
— Садись ужинать, — сказала она Элли, не глядя на неё. — Силы тебе понадобятся.
Элли машинально опустилась на стул. Она была опустошена до дна. Усталость валила с ног, не физическая, а та, что проедает душу. Она смотрела на еду, но есть не хотелось. Хотелось плакать. Плакать от бессилия, от обиды, от страха. И от ядовитой, несправедливой злости.
«Проклятый граф, — думала она, сжимая кулаки под столом. — Проклятый, слепой, высокомерный дурак. Почему именно она? Почему не я? Я бы всё сделала правильно. Я бы не устраивала истерик, не убегала в лес. Я бы была благодарной, разумной, идеальной женой. А он выбрал ту, которая даже не хочет его видеть».
— Она вбила себе в голову, — вдруг тихо, но чётко произнесла Элли, глядя не на тётку, а в стену. — Что любит сына викария. Александра. Студента без гроша за душой. И из-за этой детской влюблённости она готова отказаться от всего. От графа Соррея. От положения, богатства, безопасности.
Она говорила это не для того, чтобы поделиться, а потому что слова рвались наружу. Но тут она почувствовала на себе пристальный взгляд. Она медленно перевела глаза на тётку Гортензию.
Та не перебивала. Она слушала. Внимательно. В её глазах не было ни прежнего гнева, ни подобострастия, проявленного после новости о графе. Был холодный, расчётливый интерес. И Элли вдруг с леденящей ясностью поняла: перед ней — не родственница, не защитница, не враг. Перед ней — союзник. Ситуативный, временный, но союзник. Их интересы на данный момент совпадали: не дать Вирджинии совершить глупость. Тётке — чтобы не упустить родство с графом. Ей, Элли… чтобы просто выжить и не сойти с ума от чувства вины.
— Граф, — продолжила Элли, уже глядя тётке прямо в глаза, — человек серьёзный. Его намерения честны. Он не станет отступать. И если Вирджиния публично его отвергнет… это будет не просто личная обида. Это будет оскорбление, унижение для всего его рода. Последствия могут быть… непредсказуемыми для всех нас.
Она слегка сгущала краски, но не сильно. Тётка Гортензия кивнула, один раз, коротко. Она всё поняла. Понимала она и то, что Элли, эта странная, упрямая старшая племянница, — их единственный шанс повлиять на ситуацию. Граф говорил с ней. Уважал её мнение.
— Глупая девчонка, — отрезала тётка, и в её голосе звучало знакомое брюзжание, но теперь оно было направлено не против них. — Романтические бредни. Всё это от безделья и сытого детства, которое вы, видимо, таки имели. Не будет она голодать ради него, вот увидишь. Знаю я этого Александра. Хороший он человек. Только без гроша за душой.
Из угла, где сидела Марта, донёсся тихий, испуганный голосок:
— Она ведь может сбежать. Вместе с ним. Чтобы её не заставили выйти за этого хорошего графа.
Элли и тётка замерли, затем медленно повернули головы к девочке. Их взгляды встретились над её головой. В них читалось одно и то же: ребёнок прав. Отчаяние порождает отчаянные поступки. Вирджиния, с её горячим сердцем и отсутствием житейской хватки, вполне могла решиться на побег.
Мысль о том, что Вирджиния и Александр в эту самую минуту могут мчаться в тайне на почтовой карете в Гретна-Грин или ещё куда подальше, всколыхнула в Элли новую волну паники, на этот раз чисто практической. Пропажа невесты графа, да ещё и с сыном местного викария, — это был скандал, который похоронил бы любые их шансы на что-либо в этом графстве навсегда. Им придётся уехать. И тетке Гортензии тоже.
— Идём, — резко сказала тётка Гортензия, вставая. — К викарию. Сейчас же.
— Сейчас? Ночью? — растерялась Элли.
— А ты хотела дождаться утра, когда их и след простынет? Марта, одевайся. И возьми того пса соседки, большого, рыжего. Он хоть лаять будет.
Решение было безумным, но иного не оставалось. Через десять минут три женские фигуры, закутанные в тёмные плащи, с огромным, недовольным псом на веревке, вышли в ночь. Луны не было, светили только звёзды, холодные и далёкие. Дорога к церкви через поле казалась бесконечной и враждебной. Каждый шорох в высокой мокрой траве заставлял их вздрагивать, каждый крик ночной птицы отдавался в сердце ледяным уколом. Пёс рычал на невидимые тени, и это было единственным, что хоть как-то придавало им смелости. Страх был плотным, почти осязаемым — страх перед темнотой, перед неизвестностью, перед тем, чем может закончиться их путь.
Викарий, разбуженный яростным лаем и стуком в дверь, появился на пороге в ночном колпаке и халате, с подсвечником в дрожащей руке. Его доброе лицо было искажено испугом и недоумением. Он никак не ожидал увидеть на пороге своего дома трех женщин голубоко за полночь.
— Мисс Моррен? Миссис Бэйли? В час ночи? Ради Бога, что случилось?
— Александр, — выпалила Элли, не давая тётке заговорить. — Он здесь? Вирджиния с ним?
В этот момент из темноты дома вышел сам Александр. Он был одет, словно и не ложился — в помятый сюртук, его волосы были всклокочены, а глаза за стёклами очков отражали тревогу и полное неведение.
— Что происходит? Вирджиния? С ней что-то случилось?
Его искренний, неподдельный ужас был лучшим свидетельством его невиновности. У Элли подкосились ноги. Она прислонилась к косяку двери.
— Она… она ушла. После ссоры. И не вернулась. Мы думали…
Александр побледнел так, что стал похож на привидение.
— Со мной её не было! Я клянусь! Я весь вечер был здесь, работал над отчётами! О, Боже… Где же она?
Паника, до этого сдерживаемая, теперь вырвалась на волю
