Все было понятно без слов, и поэтому он налил им вина, а затем целовал ее сладкие губы. Затем было ожидаемое, ему еще непривычное. Он заново познавал женщину, они ведь все разные и также различно откликаются на ласки. Но Аллочка была по-медицински не стыдлива, и процесс происходил приятно для обоих. Затем, стараясь выровнять дыхание, они лежали рядом под одеялом и вели долгие беседы в ночи. Было вот так странно — касаться тело обнаженной девушки и разговаривать с ней о серьезном. Кто бы сказал раньше, Аркадий бы лишь посмеялся.

— Еще вина?

— Спасибо, пока не хочу. Так ответь, пожалуйста, мой ангел-хранитель, почему мы все закупоренные?

— Почему? Вы закупорены войной, каким-то сумасшедшим фронтовым братством, убийством людей, не обижайся, пожалуйста. И ненавистью ко всем тыловикам. Так это, Саша?

— Убийством?

— Разве война — это не убийство? Вы огрубели, очерствели, стали жестокими. Скажи, Саша, зачем ты носишь с собой пистолет? Ты привез его с фронта? Я обнаружила его в заднем кармане твоих брюк. Я подержала его в руках, и стало как-то жутко. Черный, пахнущий порохом, какой-то горькой гадостью… Ты тоже закупорен войной. Ну зачем тебе пистолет, зачем? Что? Болит? Тебя ударили?

Он молчал, слушая ее. Знобящий холодок стягивал лицо, и он на миг ощутил его болезненно застывшим.

— Налей мне еще, — сказал он пасмурно, ненавидя себя за это, а когда она посмотрела на него с кротким соучастием, добавил тоном иронического приказа. — Налей и себе, мудрый ангел-хранитель. Без тебя я не могу. Выпьем и помолчим немного. Просто помолчим. У тебя рука удивительно нежная…

И, пьянея от бокала, он взял ее согревшиеся пальцы, откинулся на подушку, закрыв глаза, с облегчением, подумал одно и то же неотвязчивое, что проходило в его голове как обманчивое спасение. Он больше не один и думать обязан за двоих. Внезапно фронтовое братство уходило на вторую ступень.

Так и перевернулась жизнь демобилизованного капитана. Как уж тут Алла смогла это провернуть, но эта маленькая квартирка во флигеле стала их прибежищем. Наверное, ее папа помог. И он точно не простой профессор, а, скорее всего, медицинский руководитель. МУР, видимо, плюнул на разборки шпаны, им и так работы хватало. Аркадию же пора было идти в институт и искать подработку. Жить им приходилось самостоятельно и по средствам.

Сотрясаясь от немых рыданий, Бодров приник головой к измазанным кровью рукавицам, потом весь вздернулся. В сторону Аркадия скользнул заплескавшийся бешенством взгляд, тут же слившийся с огненным шаром взлетевшей с немецкой стороны ракеты. Тот разом очертил оголенные светом снежные поля, чернеющие язвы воронок, застывшие коробки подбитых их батареей танков. Скоротечный бой не дал ни одной из сторон преимущества. Они должны были осмотреть позиции второй батареи, но напоролись на немецкую разведку. И первым, не выдержав, открыл огонь рядовой Бодров. Немцы ответили быстрыми автоматными очередями, затем отошли к своим траншеям боевого охранения.

И тотчас дисциплинированно шарахнули минометы. Артиллеристы укрылись в полузанесенном снегом окопе, оттащили туда раненого Бодрова. После короткого налета наступила вяжущая нервы тишина. В морозной черноте неба вытанцовывали звезды. Луна издавала еле уловимый тягучий звук тоски. Случилась неудача, такое бывает. Роковая случайность, закончившаяся ранением Бодрова, заряжающего второго орудия. Обычно спокойный дядька из какого-то провинциального городка будто тронулся разумом. Он ползал по дну окопа, визгливо выхрипывая:

— Зачем ты нас повел сюда, лейтенант! Нас никто сюда не посылал. Новую звездочку получить хочешь? Сууука! Будь ты проклят! За что меня изуродовало? Убил ты меня, лейтенант, убил! Если бы всех разом накрыло, хоть не обидно! За что меня… одного?

Все дико устали за день, и их вдобавок добила неудачная вылазка. Но все равно они, теряя последние силы, дотащили раненого до основной траншеи, где передали на руки Василию, опытному санинструктору. Тот тихо матюгнулся и, быстро замотав ноги Бодрову, позвал молодых и крепких, чтобы унести раненого к повозке.

— Плохо дело. Ноги резать будут.

Только неделю спустя они узнали, что несчастный Бодров умер от гангрены.

Случайность?

Случайностью ли был тот случай в горах. В осенний день их батарея подымалась к перевалу. Дорогу неимоверно разворотили ушедшие вперед танки. «Скаут» дивизионной разведки, натужно завывая, медленно прорывался вперед. Лошади надрывались, ездовые уже не кричали на них, а просто просили: «Ну еще, милая!» Все дружно помогали толкать орудия. Наверху было жарко, они там были остро нужны.

«Воздух!» Эта страшная команда преследовала их почти до самого конца войны. «Где же вы, сталинские соколы, родимые, когда так нужны?»

Над Карпатами низко шли чужие самолеты, их густой гул пронзал пасмурное небо. Один за другим они начали пикировать, в один момент вырастая меж макушек деревьев в серые бездушные громады, неся собой чью-то погибель и урон технике. Сверху на людей обрушивались поднятые разрывами камни, сотни металлических дятлов долбили по стволам деревьев, смертоносным роем носились в ветках, поднимая с земли побуревшую листву. Вслед за ними кислая до рвоты дрянь лезла в ноздри, пихалась непрошеным гостем в горло.

Пехота дружно рассыпалась по лесу, откуда вскоре донеслись стоны раненых. При такой плотной бомбежке их не могло не быть. Голиков, стоя на самой дороге, успел скомандовать батарее, чтобы они залегли за обочиной под стволами деревьев, а сам, сбегая с дороги, кинулся к широкому стволу сосны, вдруг почуял удар в правую ногу.

Помнится, что его разобрала досада:

— «Вот и кончилось везенье!»

Смерть давно его заждалась, с того памятного боя в конце сорок второго, когда на них перли танки Манштейна. Только его орудие выжило в том клятом бою из батареи. Два однокурсника остались на том сгоревшем плацдарме. Третий лишился руки по локоть. Аркадию вручили за тот бой первый орден. Просто некому уже было вручать. Уже за деревом, он, вытянув ногу, ожидал увидеть кровь и страшную рану, но не разглядел ни того ни другого. Он с плохо скрываемым страхом снял сапог и заметил рваный осколок. Тот торчал острым лезвием из правого каблука новеньких хромовых сапог, что новый комбат выбил из тыловой службы.

Осколок был еще горяч, раскален огнем разрыва. Он пробил насквозь каблук и застрял в подошве, силой удара причинив острую боль пятке, ощутимой им в течение целой недели. Но лучше прихрамывать, чем орать в операционной. Что сдержало убойный удар этого осколка? Что помешало его гибельной энергии? Казалось бы, чуть ближе разрыв, чуть сильнее разлет осколков, чуть-чуть сильнее удар, и проклятый