class="p1">— Федя, — прошептала она, я такой роскоши в жизни не видела. Мы когда с Воронежа ехали, то в теплушке, вместе с лошадьми и коровой. И людей было набито — мама дорогая, сколько много. Я думала, страшнее ничего не может быть, одна радость, на станции можно выйти было, кипятку набрать да воздухом живым подышать. А тут как не в вагоне — во дворце прямо.

— Не видела ты дворцов, Настенька, — я улыбнулся. — Иди, устраивайся. — подтолкнул ее к купе.

Специальный вагон начальника строительства — это большой пульмановский вагон американской постройки. В нем был предусмотрен большой салон для заседаний, занявший половину пространства и четыре жилых купе. Так же в вагоне находилась небольшая кухонка. Еду подавали в салон, который так же использовался как столовая. Сегодня в вагоне ехал только ревизор из Санкт-Петербурга, закончивший проверку строительства Обского моста, и мы с Настей.

Ревизор был сухим, желчным человеком с нездоровым цветом лица. Такой желтоватый оттенок кожи бывает у людей, страдающих заболеванием печени.

Во время обеда он сухо поздоровался, сел за свой столик и быстро съел овсянку и запил бульоном.

— Принесите мне соды и воды в купе, — попросил он официанта.

— Желудком мается, — тихо шепнула Настя.

— Обсуждать других людей не хорошо, — попенял ей.

— Я не обсуждаю, я диагно… — она споткнулась на сложном слове, но собралась и все-таки выговорила:

— Диагно-сти-ру-ю. Уф! Это мне Наталья Николаевна рассказывала, как определять, какая болезнь у человека.

— Отлично, но давай-ка ешь, а то за разговорами все остынет, — и я подал ей салфетку.

Настя посмотрела на меня, так же, повторяя за мной, развернула и постелила ее на колени. Потом взяла ложку и довольно быстро управилась с солянкой. После, аккуратно нарезая кусочки, довольно успешно управилась с бифштексом. Но вот чай… К чаю официант подал шоколадные конфеты. Настя развернула одну, положила в рот и закрыла глаза от наслаждения.

— Я бы кажется, только шоколадом бы и питалась, — тихо прошептала она.

— И стала бы толстой-толстой, — я усмехнулся.

— Толстая — значит красивая, — она фыркнула, — так тятенька сказал, когда на Марфе женился, — вспомнив об отце, она расстроилась, аппетит пропал и девушка отодвинула от себя вазочку с конфетами.

— Моя мама была маленькой, худенькой, как птичка. Тятенька так и звал ее: «Птичка моя». Любил сильно. А Марфа… приворожила она его, что ли?..

— Пойдем-ка отдыхать, устала за дорогу, да и после болезни силенок еще мало, — и я проводил ее до купе.

Дорога была долгой, но не скучной. Заметил, что рядом с Настей хорошо даже просто молчать, сидя у окна вагона. Просто смотреть на проплывающий за стеклом пейзаж. Она была очень удобной спутницей, деликатной, не навязчивой, не болтливой.

Я ежедневно перевязывал руку, смазывая той «микстурой», которой меня снабдил Фердинанд Егорович. Радовало, что пятно на руке не растет, но вот то, что оно не исчезало, сильно беспокоило. Такого конца, какой настиг Боголюбскую, я бы для себя точно не хотел. Да простит меня Бог за цинизм, но я не настолько люблю золото.

«А сказка про золотую антилопу точно не спроста возникла», — в который раз за последние дни, подумал я.

Через четверо суток прибыли в Санкт-Петербург. Настя растерялась, она никогда не была в большом городе и толпа народа ее напугала. Она неосознанно сунула свою ладошку в мою руку.

Ободряюще улыбнулся девушке и задумался: а ведь с Настей вопрос надо решить в первую очередь. Но сначала ее нужно представить деду. А дед сейчас, в двенадцать дня, находится в своей конторе, на Большой Морской улице.

На площади у вокзала стояли извозчики, выкрикивали, перебивали друг друга, стараясь привлечь седоков:

— А вот сюда, молодой барин!

— Заграничная немецкая коляска! Едет, что лодочка плывет!

— Лошади — что огонь, из великокняжеской конюшни! Домчат в любой конец махом!

— А цена ниже, на три копейки! — заорал кто-то из извозчиков, на что ему ответили солидным басом:

— Морду набьем, ежели цену сбивать будешь.

Обладатель солидного баса нас и повез. Сам он был мелким и щуплым, но говорил так, что если закрыть глаза, представлялся как минимум Иван Поддубный.

В конторе деда не оказалось, зато я нос к носу столкнулся с человеком, которого не хотел бы видеть, особенно — сейчас.

Глава 8

Мой «дядя», Василий Иванович Рукавишников, собственной персоной.

— Ба-ба-ба! Любезный племянник! — начал он говорить и большой кадык на его шее запрыгал вверх-вниз между уголками воротничка белоснежной рубашки.

Он не был худ, но, видимо в деда, тонок в кости, вот только ростом старому Рукавишникову уступал. Да и мне тоже. Я смотрел сверху вниз на этого щеголя в нежно-лиловом пиджаке, на его галстук, заколотый булавкой с опалом. На его холеные белоснежные руки с запястьями, густо поросшими черным волосом, в котором запуталась тонкая цепочка браслета — тоже с опалом, на подвижные пальцы, унизанные перстнями. Лицо со змеиными каре-зелеными глазками имело такое выражение, что казалось, сейчас из-под пышных усов выскочит раздвоенный змеиный язык. При всей его показной мягкости и романтичности, глядя на Василия, каждый сразу понимал, что человек это опасный. И, самое главное — подлый.

Если с другими людьми он старался пустить пыль в глаза, то со мной ему не хватало выдержки даже на простую корректность.

— С прибытием-с, — и он, едко усмехнувшись, театрально раскланялся. — А батюшки, знаете ли, нет-с. Отбыл, знаете ли, на Адмиралтейскую набережную, в известный вам дом за номером сорок семь. Да-да-да в тот самый дом который он подарил моей любезной сестрице по случаю свадьбы, да потом назад забрал, а отдал все деньгами и ещё имение на реке Оредеж, подле Рождествено. И не вашими ли стараниями произошла такая смена настроения у старика?

— Вы слишком большое значение придаете моей персоне, но — благодарю за информацию, — ответил ему, разворачиваясь, чтобы покинуть контору.

Василий Рукавишников зацокал языком, произнес длинную фразу на смеси итальянского, французского и английского языков. Потом, неприятно хихикнув, будто бы «спохватился»:

— Все время забываю о вашем скудном образовании, — он подошел вплотную к Насте, та юркнула вцепилась в мой рукав и юркнула за мою спину.

— А кто есть сие прелестное дитя? Что ж вы не представляете мне её, а, любезный племянник?

Он так и сыпал