они давно, как пристроить своего забулдыгу, — она помолчала, потом, смеясь, добавила:

— В хорошие руки! А кто за него дочь свою отдаст? Ни один нормальный отец своему ребенку такого «счастья» не пожелает. Вот и придумали. Что мне, сироте, деться некуда, — она рассмеялась и рассказала о сватовстве:

— Пришли вчетвером, прямо в больницу. Сам Васька, его отец с матерью и Макар. А Васька так пьян был, что запнулся и упал прямо на крыльце — мне под ноги. А потом сполз со ступеней и до кустиков — полоскало его там. Мать его. Тетка Акулина такая, мол, Настенька, ты не смотри, что он так вот, переволновался перед сватовством. Ничего, говорит, отвезем к шептухе, заговорит его, так и совсем пить бросит. За ум возьмется и работать начнет. А Макарка добавляет, мол так то он парень тихий и работящий.

— Настя, но ведь Наталья Николаевна была против, и Платон Иванович ее поддерживал. Ты-то сама почему согласилась? — я смотрел на ее спокойное лицо, пусть еще осунувшееся, но уже не такое бледное, и будто видел ее впервые.

Ни одного зажима, ни одной мимической морщины, пропали даже те скорбные складки у рта, которые так поразили меня во время встречи в Хмелевке.

Она посмотрела на меня, серьезно и долго.

— А мне все равно было, я как во сне тогда жила. Все думала, вот проснусь, а тятенька жив, и братья тоже, — ответила наконец.

Вдохнула, утерла украдкой слезу.

— Настен, ты уж прости меня, не хотел расстраивать, — я мысленно обругал себя, что завел этот разговор.

— Да ладно, чего уж там, — она улыбнулась и на впалых щечках заиграли ямочки. — Ты прав, Федя, жить дальше надо. Я учиться хочу. До полной учености в медицинском деле. Я у Натальи Николаевны книги читала. Про Ларису Васильевну Синегуб. Представляешь, она стала первой женщиной-врачом в Российской Империи! Я думала, это сколько же ей пришлось преодолеть, какие трудности были тогда с поступлением в университет? И на каторгу пошла вместе с мужем. Как же она его любила! Я тоже хочу так.

— На каторгу вместе с мужем? — подколол ее.

— Да типун тебе на язык, Федор! В добрый час сказать, а в недобрый промолчать! — она перекрестилась. — А если как на духу, то полюблю, так хоть и на каторгу, хоть и на край света, да хоть и в самое пекло! — сказала она тихо, но с такой внутренней решимостью, что я ни на секунду не усомнился — это пойдет, хоть в пекло, хоть к черту на рога.

Невольно позавидовал ее будущему избраннику.

— Настя, но все-таки работа врача, она хоть и почетна, и необходима обществу, все-таки это работа не для нежной девушки. Ухаживать за больным тяжело, кровь, гнойные раны, боль человеческая. Это трудно выдержать, особенно, такой чувствительной натуре, как ты, — я не обесценивал ее порывы, но все-таки почему-то хотел уберечь девушку от грязи, цинизма, и страданий.

Она будто прочла мои мысли:

— Грязи вокруг нет, посмотри, Федя, какой мир чистый! — она светящимися глазами смотрела на реку, на лес по берегам, на птиц, парящих в небе. — В нем грязи нет. Вся грязь в людских душах собралась. Знаешь, я бы в монастырь ушла, но теперь врачом хочу быть. Ой, с этим монастырем так неудобно получилось! — она всплеснула ладошками и прижала их к щекам.

— А что случилось? — спросил ее, уже предчувствуя интригу.

— У меня в соседках в каюте барыня, Татьяна Аркадьевна, вдова. Вот она вчера весь вечер плакалась, на жизнь жаловалась. Говорит, мол, совсем одна осталась, и поговорить не с кем, и не нужна никому, и заболей — стакан воды подать не кому. Я слушала, и так же мне ее жалко стало. Ну я ей предложила, говорю, Татьяна Аркадьевна, вам в монастырь надо уйти. Там люди вокруг, поговорить есть с кем. Богу будете молиться, он будет вашу душу исцелять. И дел там столько много, и работы не меряно, так и тосковать некогда будет. Я от всей души хотела помочь ей, а она почему-то обиделась, не разговаривает со мной со вчерашнего вечера. Ты почему смеешься? Ну что такого смешного я сказала⁈ — она шлепнула меня ладошкой по плечу, а я не мог остановиться, хохотал, пока слезы из глаз не выступили.

— Не обижайся, я не над тобой смеялся, — легонько толкнул Настю локтем. — Ну правда, не дуйся — не над тобой, над барыней твоей.

— А что тут такого смешного? — Настя нахмурилась.

— Наивная ты еще, и добрая. А барыне нужна была не помощь, а жалость. Вот слушала бы ее, охала, сочувствовала и жалела — так лучше тебя человека бы не было. Настя, кто хочет изменить свою жизнь, тот ее меняет. А кто не хочет — тот говорит. Запомни это.

Не стал продолжать тему, думаю, прямолинейность моей спутницы станет лучшей защитой от манипуляторов.

Так за разговорами незаметно доплыли до Ново-Николаевска. Мне даже не верится, что из этого грязного и пыльного суматошного поселка в будущем вырастет красивый город. Статус города, кстати, Ново-Николаевск получил совсем недавно, но остался таким же грязным и суматошным.

На вокзале, если можно назвать вокзалом дощатый барак, пришлось идти к начальнику дистанции пути. Начальником вокзала служил инженер-путеец Михайлов. Увидев письмо за подписью министра путей сообщения Хилкова, он тут же вытянулся в струнку и сообщил, что нужно на пароме переправиться через реку на станцию «Обь» — оттуда отходит специальный вагон начальника строительства Обского моста.

Провожая нас до извозчика, он не удержался от вопроса:

— И, всё-таки, по секрету скажите мне, Федор Владимирович, будут строить дорогу на Алтай и дальше в Азию? Очень все инженеры-путейцы и изыскатели интересуются, какое дальше развитие наш Ново-Николаевска ожидает?

— Я думаю, что будут тянуть ветку на Барнаул, и дальше на Бийск. Но вы понимаете, что решать буду не я один? — ответил ему осторожно, не обнадеживая.

Но даже такого размытого намека оказалось достаточно, чтобы Михайлов просиял.

— Слава Богу! — он осенил себя крестным знамением. — Порадовали доброй вестью, Федор Владимирович!

Не стал его разубеждать, каждый слышит только то, что хочет услышать. Да и дорога действительно будет построена.

Переправились на пароме через Обь и загрузились в служебный вагон начальника строительства моста.

Настя, когда вошла в вагон, оробела.