— О, я останусь на столько, на сколько посчитаю нужным, — Элла встаёт с кресла и игриво ведёт коготками по груди Градского. — И да, можешь отпустить няню. Она мне не понадобится.

— Понадобится.

— Я сама буду заботиться о своей дочери.

— Ты либо принимаешь мои условия, либо проваливаешь отсюда немедленно. Уяснила?

Элла холодно усмехается. Кончиком большого пальца проводит в уголке губ.

— Конечно, милый. Как скажешь. Твоё слово для меня закон, ты разве сомневаешься? Уверена, мы с Верой найдём общий язык. В конце концов, мы обе девочки. Это даже хорошо. Будет, с кем потрещать и обсудить свежие сплетни, прошвырнуться по магазинам и выпить чашечку кофе. Будь уверен, мы подружимся.

Андрей фыркает в ответ на её заискивающую интонацию. Резко разворачивается на пятках и уходит прочь, бросая на ходу:

— Идите спать, Вера.

Когда его силуэт растворяется в полумраке дома, я тоже намереваюсь ретироваться. Оставаться один на один с этой самкой богомола нет ни единого желания — голову откусит и не поперхнётся, несмотря на речь, которую только что толкнула.

Тороплюсь к лестнице.

— Вера! — Ледяной голос ударом хлыста рассекает тишину дома.

Останавливаюсь. Подавляю дрожь нервозности усилием воли.

— Вы что-то хотели обсудить со мной?

— Хотела ли я?

Мерный стук каблуков вязнет в мягком ковре. Она приближается ко мне как что-то неотвратимое, иррационально пугающее.

— Хотела ли я? — Повторяет, останавливаясь передо мной. Указательным пальцем подцепляет меня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза.

Я чуть ниже ростом, всего на каких-то пять сантиметров, но этого достаточно, чтобы Элла смотрела на меня снисходительно сверху вниз.

— Слушай и запоминай, дорогуша. Анюта — моя дочь. А Андрей — мой муж. Если я увижу хотя бы намёк на твоё особое к ним отношение, ты вылетишь отсюда так эффектно, что вся округа будет обсуждать это ещё ближайшие пару лет. Я обеспечу тебе проблемы, моя милая. Добьюсь того, что ты не сможешь найти работу, и до конца своей жалкой жизни просидишь на паперти с протянутой рукой. Думаешь, сорвала куш? Нашла доверчивого мужика и решила забраться к нему в штаны? Андрей любит таких, как ты: несчастных, обделённых, оказавшихся в беде дурочек. Он любит спасать, хоть и не признаётся в этом сам себе. Однако не обольщайся, дорогуша, это всего лишь временный эффект. Мы можем стать подругами. А можем врагами. Выбор за тобой. Ты поняла?

Сжав до скрипа зубы, Элла резко убирает палец с моего подбородка, царапая кожу острым ногтем.

Не успеваю отвернуться — пальцы вцепляются в мои щёки, больно сдавливая.

— Я не услышала ответа. Ты поняла?

Гашу порыв плюнуть в лицо стерве. Если бы мне не нужна была эта работа так сильно, я бы, несомненно, именно так и сделала, но перед глазами стоит сейчас вовсе не Элла, а мама… И она нуждается в моей помощи.

— Я поняла.

— Вот и славно, — Элла кивает удовлетворённо и отпускает меня. — Спокойной ночи, Вера. До встречи за завтраком.

Её сладкий голос летит мне в спину.

Взлетаю по лестнице вверх так, словно за мной по пятам несутся призраки.

Глава 16

Вера

Анюта сидит передо мной на диване в гостиной. Терпеливо ждёт, пока я заплету её волосы в косу.

А волосики мягкие, гладкие, и закручиваются тугими змейками вокруг моих пальцев. Занятие почти медитативное, успокаивающее. Я мечтала, что однажды буду плести косы своей дочери. Не знаю почему именно этот процесс вызывает в каждой женщине такой трепет, но в нём словно есть что-то магическое, древнее, как сама память крови.

Будто с этими тонкими прядями, скользящими между пальцами, я перебираю не просто волосы — я перебираю нити, соединяющие целые поколения. От матери к дочери, от бабушки к внучке.

От женщины к женщине.

Это про связь.

Про руки, которые учат терпению. Про тихие разговоры у зеркала. Про секреты, которые шепчутся в затылок, пока пальцы осторожно затягивают пряди.

Сколько веков женщины вот так сидели за спинами своих дочерей? В избах, каменных домах, палатках кочевников или в тесных городских квартирах. Заплетали косы, и в этих простых движениях было больше заботы, чем в любых громких словах.

Анюта чуть поворачивает голову.

— Больно?

— Нет, — улыбается. — Ты очень хорошо плетёшь. А я косы не умею… Только хвостики.

— Я обязательно научу тебя, если захочешь.

— У меня есть лохматые куклы, — прыскает от смеха Анюта в кулачок, — можно учиться на них.

— Отлично, тогда сразу после завтрака мы с тобой…

Договорить не успеваю — дверь в гостиную распахивается.

Элла влетает в комнату, словно яркая экзотическая птица, случайно занесённая в этот строгий, сдержанный интерьер тропическим ветром. На ней длинный домашний халат белоснежного, почти ослепляющего в солнечных лучах цвета, ткань лёгкая, струящаяся. Рукава, широкие и летящие, взмывают в воздух при каждом движении, будто крылья.

— Ох, детка! — Восклицает она, растягивая гласные и раскрывает руки, приглашая Анюту в объятия. — Моя милая девочка!

Анюта остаётся сидеть неподвижно, только пальцы чуть сильнее сжимаются на подлокотнике дивана. Элла недовольно складывает губы в строгую линию, нетерпеливо дёргает пальцами в коротком, властном жесте.

— Неужели ты не рада видеть мамочку?

В комнате становится тесно. Воздух словно густеет.

Анюта медленно спускается с дивана, в её движениях нет прежней лёгкости. Она подходит к матери осторожно, как к чему-то непредсказуемому или даже опасному.

Элла тут же сгребает её в объятия, прижимает крепко к своей груди.

— Детка моя, я так по тебе скучала… — шепчет, уткнувшись носом в макушку. Однако её взгляд поверх плеча дочери направлен на меня.

Убийственный.

Обещающий неприятности.

Расправляю плечи и встречаю её взгляд спокойно, насколько могу.

— Папа не говорил, что ты приедешь, — бубнит Анюта, отстраняясь от матери.

— Я решила сделать всем сюрприз. Тебе нравится мой сюрприз, детка?

— Да…

— А кто твоя новая подружка? Познакомишь нас?

Анюта вмиг оживляется. Хватает Эллу за ладонь и тянет в мою сторону.

— Мамочка, познакомься с Верой. Она моя новая няня. Самая-самая лучшая няня!

— Самая лучшая, значит? — Очередной вспарывающий взгляд скользит вдоль моей шеи и замирает на пульсирующей вене. — И чем же эта Вера заслужила твою любовь, моя маленькая пташка?

И даже пятилетний ребёнок чувствует подвох в вопросе, потому что