тому, с каким охватом велось следствие, а обыск – это уже следствие, Ростов высказал мнение: Осокину раскрутят на всю катушку – семь-восемь лет. На это присутствующие запосмеивались – нет, не те времена: или на поселение, или год-два условно. Мол, диссиденты издают все – и не трогают, не берут, а тут враз – и на всю катушку…

Время покажет, что Ростов был прав, а тогда он сказал:

– Надо бы выпустить следующий номер «Набата» с сообщением о разгроме – это помогло бы Осокину снять груз неразделенной ответственности. Это было бы даже очень своевременно.

И тишина до звона – все как будто и дышать перестали – лишь из далекой детской комнаты доносился воинственный голос, похоже, старший, сын, воспитывал сестрицу.

– Все понятно, – нарушил молчание Ростов. Он поднялся, прихватил со стола сигареты и припадая на обе ноги пошел к выходу.

* * *

От резкого толчка дверь стукнулась об стену – Елена всхлипнула, и руки ее беспомощно опустились. Ростов прямо от стола строго смотрел на нее, тотчас забыв о «Набате» и страждущих. В длинной ночной сорочке с рукавами, с узлом волос на затылке, босая – Елена выглядела изумительно молодо, не сорок ей, а тридцать.

– Лена, что с тобой? – поперхнувшись, спросил Ростов.

И она, закрывая лицо ладонями, с надрывом в горле, бросилась к нему, так что он едва успел подхватить ее в руки. Дрожащая, в слезах она припала к нему то ли в страхе, то ли в потрясении повторяя:

– Степа, Степа, Степа…

– Да что Степа, что! – Он встряхнул ее. – Нет Степы – нет! Уже два года нет…

Она воздела растерянный взгляд:

– Степа приходил, Степа… я боюсь, он сведет меня…

– Перестань, прекрати, Лена… Тебе-то за что та…

И осекся Ростов, не договорил даже слово, дыхание в груди как будто заложило, глаза округлились, а руки налились тяжелой ртутной силой – и понял он или признался себе, что любит эту женщину, и жаждет ее как женщину, сейчас, сию минуту в ее слезах и страданиях. И это не показалось безумным.

Она отстранилась от него, качнула головой, со всхлипом повторила:

– Не надо, не надо, не надо, – повернулась и пошла к себе, сверкая голыми пятками.

– Еля! – тихо вскрикнул Ростов.

31

Ростов был занят собой, своими заботами, своей жизнью; уже без труда представлял он себя в должности штатного редактора отдела критики в журнале. Восторга такая перспектива не вызывала, однако желанно верилось, что хоть сколько-то лет он спокойно поработает и в журнале, и дома, не будучи униженным нахлебником. У него и походка стала тверже, и в лице появилось необходимое человеку достоинство, и только в груди по-прежнему надсадно ныло. Именно тогда Ростов и понял, что в таком большом городе, где миллионны людей, необходимо создавать свой мирок, обособленный и отгороженный хотя бы занавеской, – и неожиданно такую возможность в Москве он сравнил с отгороженным мирком Захария – там, в малой зоне.

Но как никогда был он жизнеспособен. Тайно страдать заставляла лишь неуверенность в предстоящем творчестве. Жил он в постоянных сомнениях, не сомневался лишь во время непосредственной работы – забывался, но даже когда читал свою же рукопись, точило сомнение – а он ли это писал, и уж точно, думалось, что еще-то ничего подобного он уже не напишет.

В первый же день конечной сессии во время перерыва к Ростову все так же мимоходом подошла канцелярская дама и сунула в руку полосочку бумаги – просили позвонить. И даже такое вмешательство в личную жизнь передернуло – по номеру было ясно, кому звонить. Незабываемый долг. Весь гонорар за статью пойдет на покрытие этого долга, так что до получения гонорара ни созваниваться, ни встречаться нет смысла.

И на время вновь ушел Ростов от напоминания, только глубоко в уме уже проигрывалась предстоящая встреча, возникали и гасли предстоящие вопросы и ответы.

* * *

Дверь открыла жена Легина. По-прежнему в джинсиках, плоскогрудая, с остреньким милым личиком, она молча ткнула дымящейся сигареткой в сторону закрытой двери, натянуто улыбнулась и юркнула на кухню, где, слышно было, что-то жарилось – потрескивала в масле вода.

Легин сидел за рабочим письменным столом, сидел спиной к стене, свободно, далеко вытянув ноги, расслабленно откинувшись на стуле. Всюду книги, газеты, бумага, возле ног справа и слева толстые словари. Все говорило о работе. Легин, видимо, перекуривал, просматривал газеты на английском языке.

– О, это не Ростов, а Азовский сиделец! – вяло воскликнул Легин, откладывая газету и поднимаясь навстречу. Был он внешне добродушен, по-домашнему неприхотлив и даже неряшлив, и только напряженная дряблость лица и шеи и как будто желание прижать к груди подбородок свидетельствовали, что человек этот и в расслабленном состоянии внутренне собран. Они подали руки, и Легин сказал: – Вот, тоже поденщиной занимаюсь – перевод своего человека из Южной Африки. Садись, каторга, покурим.

– Я уже. Вторично – не хочу. – Ростов вздернул нос, так что нижняя челюсть его как будто слегка отпала.

Легин поджал губы:

– Вот ждал тебя, и, признаться, тоже подумал: всем нам вторично садиться противопоказано, перебор может быть. Жалеть надо друг друга, нас со стороны некому жалеть – понятно. Присаживайся. Кофе? Чай?.. Я сейчас, только велю, – и вышел из комнаты.

Ростов и плечи вздернул, и руки развел: необыкновенно податливым и ручным предстал Легин – и никакой расхлябанности или актерства… И вдруг он заметил под газетой уголок обложки «своего» журнала. Быстро нырнул – точно, номер со статьей – оперативно… А может, так, и никакой игры?.. Ростов сдвинулся в кресло, прикрыл глаза и с тоской подумал: зачем все это – отдать деньги, на что-то сослаться и тотчас уйти… Вошел Легин и с ходу:

– Ты где устроился, азовский сиделец, и устроился ли?

– Пока нигде. – Ростов безнадежно отмахнулся и характерно потряс рукой в воздухе: не пытай – не Кум. – Как вы тут сами? («Нет, Шурик, в одни ворота – отменяется», – и рука на подлокотнике напряглась.)

– Да мы что, мы дома, наша фирма процветает. – «Ишь, налим, с песочком надо прихватывать», – оценил Легин. – И общественные, кстати, тоже процветают. Авторитеты – большое дело. Следишь хоть как-то за событиями?.. По голосам. Тут наши парни интервью Би-би-си выдали, я похвалил – отлично… Солженицын жмется, не подключается, Жигулин – тоже. Хотя Сахаров удобнее – весь в звездах, как американский флаг… А я уже беспокоиться стал: думаю, Ростик – лихой мужик, и один на дело ринется, а человеку плохо, когда он один, один – не воин…

– Я диплом высиживаю,