женимся… Очень уж хорошо у тебя пошло – и в институте, и в журнале – и пишешь ты умно, быть тебе, наверно, литератором, с опозданием, но быть. Вот и жалко тебя – надо бы выручить… А ты не боишься, что я очнусь, отойду, может, от горя своего, и ухвачусь за тебя всерьез, и не выпущу? Я ведь еще живая, я ведь еще и родить могу! – последние слова она как будто вскрикнула. Поднялась было на локоть, но тотчас подсеченно упала в подушку – мыкнула и лицо к стене повернула.

– Угадала, хотел сказать, но теперь не скажу. Ты говори.

– Я на своей доброте и жалости семью взорвала… Нет, вру – оправдание себе ищу, выход из пирамиды. – И вновь перешла на вскрики: – Вот скажи мне, Андрей, скажи: был человек, был сын и нет сына! Я жива, отец жив, а Стёпика нашего нет! Неужели и вся-то жизнь, вся-то вечность – один обман?

– Лена, Лена… На этот вопрос и все человечество ответить не может. Силится, а не может… Личное бессмертие – опорный вопрос всего бытия. Ответить на этот вопрос – на все ответить. Достоевский говорил: если человек хотя бы думает о своем бессмертии, значит, вечная жизнь имеется… А конкретно: что, как у вас – не знаю.

– Вот и я не знаю. И думаю об этом, и плачу, и жду ответа или чуда жду. Только ждать что, откуда ждать – мы ведь с братцем одни на всей земле. Господи… И тебе, не знаю, что сказать тебе – завтра вечером и скажу… Принеси, Андрей, из холодильника там чуть-чуть водки осталось, а то опять не усну.

* * *

Рано утром перекусили, попили кофе. Елена к восьми убежала на службу, а Ростов вновь в работу – изумительное время! Ничего подобного никогда не было: тепло, светло, тихо, под локтями нормальный письменный стол, рядом телефон… Вот так: прожил человек большую часть жизни, а стола письменного не имел! – деньги есть, продукты есть, чай, кофе, сигареты есть: сиди и думай, сиди и пиши – работай. И Ростов умилялся, мечтая, как он с гонораром купит свою печатную машинку, самую дешевенькую, с крупным шрифтом…

Увлекла идея – он читал так называемую деревенскую прозу. По разуму представлялось, что это попросту хорошая русская проза, которую не от доброй души обозвали «деревенской» – это, как и людей обзывали «деревенщиной». А идея заключалась в том, что эта самая деревенская проза – и есть новое национальное направление в литературе послевоенных лет. Ведь даже Солженицын «зарулил» в «Матренин двор». Намечался ряд статей под единую идею – это была бы законченная работа.

Статью о Шукшине вчерне написал легко, сел за Белова – и понял: не достает узла, не на чем как будто вязать идею – это ведь не Достоевский, живые мысли и идеи у которого можно черпать без конца. У Белова не так… Но идея уже жила, путеводитель обозначен – только работай. И он работал – обычно с утра и до прихода со службы Елены – зашторивал окно, включал настольную лампу и работал.

Режим нарушил Пантелеев. Он объявился в полдень – вдруг, даже не созвонившись по телефону. С порога заявил: «Я на полчасика – некогда, спешу», – но пробыл более часа, впрочем, о главном переговорили коротко:

– Приезжал Лось с каким-то долборезом. О тебе пекутся – где ты? Ну, я им, ясно, чернуху пустил – кричу, сто лет не видел… Ты что, друг мой, не повязался ли с ними?

– Знаешь – почти… Набегу как-то и решили. Они все на недомолвках, бегом, суетно, а я все жду обстоятельности.

– Ну ребенок! Обстоятельность – это когда кадр уже на цепи. Так только славяне: усаживаются поудобнее, обстоятельно калякают, решают – и ничего не делают. А здесь нырни да поглубже, только и тогда еще по части обстоятельности погодишь – да и вообще весь этот диссидентский куток хохмачками отделывается, к месту и не к месту хихикают, ерничают… Стало быть, тебя, друг мой, уже купили. И деньги получил?

– Ну, предположим, деньги с возвратом мне дали на прописку.

– Наивняк!.. Рост, да ты что – малолетка! Неужели Евлогий тебя не просветил?!

– Да отдам, отдам я им деньги – не гони пену…

– Что – не гони! – Пантюша махнул рукой и выругался. – Ты что, плутаешь в трех соснах? Ты о чем пишешь – о русской идее Достоевского пишешь! Ты где печатаешься? В официальном и самиздатском журналах русского направления!.. Думать надо. Они, видишь ли, за права человека – какого человека, за какие права?! За право болтаться из государства в государство – для свары!.. Не за права человека, а за право национального возрождения надо бороться, за вымирающих славян, а не за выезд за границу!..

И не повернулся у Ростова язык сказать: «Да мне все равно, лишь бы разоблачить эту идею лжи, светлое будущее». Так ведь и дикарь может ответить – до основания, а затем… И в который уже раз за последние полтора года Ростов осознал и понял, что и вовсе не нужна ему такая идея – разрушения, переворота, что такая идея только в лагерной злобе и могла прижиться,

– Ты пойми: Запад разрушает православие, православную культуру, экономику, государственность вообще. Они истребляют лучших людей России – и Россию в зону уже превратили! Зачем же я тебе «Дневники» Достоевского в Сибирь высылал! Или для того, чтобы ты против России и выступал! – И Пантюша зазвездил таким многоэтапным матом, что ему мог бы позавидовать любой начальник лагерного режима. – У них не программа для действия, у них движение. Ты спроси письменную программу – скажут: выкуси, нет такой… На словах: против насилия, против лагерей, против красной лжи. А попробуй ковырнуть эту заразу, посягни на красную систему, на Маркса – Энгельса – Ленина – вмиг объединятся, тебя же первого и за Можай помогут…

* * *

Пантюша уехал. А буквально через час как громом оглушило новое известие – звонил Евлогий: арестовали Осокина. Пока одного. По ордеру. С тотальным обыском.

Тотчас без предупреждения Ростов отправился к Мызниковой. В квартире он застал еще и Константинова и незнакомого средних лет мужчину, назвавшегося лишь по имени – Михаил.

Ни на ком не было и тени уныния – лишь растерянность. Выяснилось, что у всех, связанных с Осокиным, тоже проведены обыски: забрали все экземпляры журналов, копии статей, перепечатки и книги русских православных философов. Словом, обыск как обыск. И по