вдруг моими не особенно отреагировали. Больше всего они любили грабить и убивать, а теперь это можно будет делать невозбранно. Войск у врага считай что и нет, лови на аркан да режь кого хочешь, отводи душу. Чего же быть в печали!

Мурзы тут же раскланялись со мной, не слезая в коней, и поспешили к своим людям, чтобы поскорее начать жестокую татарскую потеху — выехать с ними в поле на охоту за рассеянными шведскими солдатами. Именно для этого я держал татар в резерве всю битву, даже во фланговый обход отправил одну лишь поместную конницу и два полка рейтар. Решить исход бой татары не смогли бы, а вот теперь уж развернутся во всю ширь своей жестокой степной души. Вряд ли до Торжка и тем более до Великого Новгорода доберётся хотя бы один из десяти пришедших под Тверь шведских солдат.

Едва убрались мурзы, как их сменил Ляпунов. Ехал он не один, конечно, в сопровождении нескольких дворян из Рязани, и одного очень хорошо знакомого мне человека. Лишённый доспеха, в одном лишь зипуне со следами не то панциря не то юшмана, но при сабле, меж двух поглядывавших на него без приязни детей боярских ехал Василий Бутурлин по прозванию Граня.

— Что ж ты, Граня, — глянул на него я, — был ты мне другом, ляшского короля едва не полонил, служил царю верой и правдой, а теперь вон где оказался.

Ляпунов обстоятельно рассказал мне где и как его люди пленили Граню.

— Ты ведь тоже верой и правдой царю служил, — усмехнулся в ответ Бутурлин, — да только чем он тебе отплатил за это? Вот и я не захотел за такие поминки служить ему, да и подался к тем, кто сильнее был.

— И новгородских купцов из-за этого пограбил, — добавил я, — и здесь же битву Делагарди проиграл.

— Купцы на моей совести, — кивнул Бутурлин, — так ведь ежели бы не я, тот же Делагарди бы их пограбил. Лучше уж когда свой, православный, берёт, а? — Никто его сомнительную шутку не поддержал. — А вот про бой под Тверью, там моей вины нет. Не хотел я вести войско супротив Делагарди, гиблое это дело было, так оно и обернулось. Никто за бояр воевать не захотел. Денежки-то брали, а кровь лить — дудки.

— Каков поп, — ответил я, — таков и приход. Сам знаешь, в каком нестроении у меня войско было, но ведь побили мы ляхов и под Клушиным, и под Смоленском, и под Москвой.

— И про то все помнили, — согласился Бутурлин, — да только помнили и кому какая за всё честь вышла после боя. Кто одесную царя Василия сидел, а кого к другим воеводам за стол усадили.

— Не в месте при царе честь, — отрезал я, и едва не добавил, при таком, каким мой дядюшка был.

— Оно может и так, — пожал плечами Бутурлин, — да на миру вроде этак выходит.

Я бы и дальше мог с ним спорить, вот только не знал, что делать с предателем. Клейма на нём ставить негде, так что вроде место Василию на первой же осине. Да только в этом столетии так вопросы решать нельзя. У него ведь родственник в ополчении, к слову, именно по моему приказу Граня к нему ездил, переманивать в войско детей боярских от второго вора в самую Калугу. Отпустить на все четыре стороны тоже нельзя — он как пить дать попадётся татарам и окажется или убитым или отправится пешком в Азов, а оттуда в Кафу на невольничий рынок. Такой судьбы я ему не хотел.

— Сей человек, — заявил келарь Авраамий, — ко всем винам своим ещё и руку готов был на святейшего патриарха поднять, когда отче Гермоген отказался благословить постриг царя Василия в монахи. Посему судить его надобно не одной лишь мирской мерой, но и духовной.

— В железа его, — махнул рукой я, — на соборе его вину установим по всякой мере, что мирской, что духовной, и там же приговор всей землёй вынесем. Противу земли и веры пошёл ты, Граня, вот и судить тебя сама земля станет.

Те же дворяне во главе с Ляпуновым, кивнувшим мне с явным одобрением, увезли Бутурлина. Даже саблю пока с пояса снимать не стали, знали — не станет он дёргаться и бежать, потому как с участью своей смирился уже.

А вот когда ко мне подъехал Иван Шереметев вместе со своими пленниками, я признаться едва с коня не свалился. Думал, такое бывает только в приключенческих книгах, но нет, как видно, удача в тот день была на нашей стороне целиком и полностью. Потому что посреди отряда конных копейщиков, возглавляемого Шереметевым, ехали верхом трое шведских рейтар в прочных чёрных доспехах. Двое поддерживали третьего, не слишком уверенно сидящего в седле. Наверное, не будь тех двоих, он давно бы свалился. У всех шведов при сёдлах висели пустые ольстры, а у двоих, поддерживавших третьего, и ножен с палашами не было. А вот их едва державшийся в седле товарищ крепко сжимал левой рукой эфес своего оружия, правда, висевшего в ножнах. Правой же он то и дело тянулся к голове, скрежеща латной перчаткой по стали шлема. Приглядевшись, я увидел на воронёной стали отметину от хорошего удара, видимо, из-за него третий рейтар и не мог без посторонней помощи сидеть в седле. Нагрудник его тоже пострадал от удара копьём, но насколько сильно я судить бы не взялся.

— Михаил Васильич, ты ж немецкую речь разумеешь, — обратился мне Шереметев, — так поговори с этими латинянами. Бог весть что лопочут. Но двое всё оружье отдали, а третий вот упирается. К пистолям и не потянулся даже, а меч свой не отдаёт ни в какую. Вцепился в него и хоть режь отдавать отказывается. Рычит что-то на своём да через губу, словно барин с холопьями говорить изводит.

— Да ведь так оно и есть, — усмехнулся я, глядя в лицо третьему рейтару, как и его товарищи он ехал с открытым забралом, и я сразу узнал в нём своего знакомца, шведского короля Густава Адольфа. — Кто его так приголубил?

— Да всё я, — едва ли не сконфужено ответил Шереметев. — Сперва копьём в грудь, а после сабелькой по шлему. Господь меня уберёг. Он хотел прямо в упор из пистоли