то и прямо в Москву въехать хотел, теперь же отличный конь достался рязанскому дворянину. Взял он себе и кое-что из королевской одежды, припрятав в сумах, притороченных в седлу мерина, на котором Сунбулов ездил прежде, и пару пистолей в богато расшитых жемчугом ольстрах, и ещё прихватил всякого. Еникей-мурза тоже не обидел себя, и гарцевал на столь же хорошем жеребце, как и Сунбулов, а на чалму себе пустил отрез китайского шёлка, которым обмотал голову.

— Воевода, — подъехал к Сунбулову один из его доверенных дворян его, человек небогатый, а потому верный, — тут наши, православные, есть. В драку за свеев не полезли. Что с ними делать-то?

— Тащи сюда, — велел Сунбулов.

Их было с десяток — все явно дворяне и дети боярские, одеты небогато, но у всех какие-никакие, а брони есть и оружие доброе.

— У них и кони были, — добавил тот же рязанский дворянин, — да только мы их себе прибрали.

— Верно, — кивнул Сунбулов, — нам нужней будут.

Он прогарцевал мимо стоявших в ряд дворян, оглядел их, но знакомых никого не нашёл.

— Кто такие будете? — спросил у них Сунбулов.

— Новгородские, — мрачно ответил один из них. — Кроме этого, — указал он на стоявшего чуть поодаль от остальных дворянина. — Это не наш, его с нами из Великого Новгорода отправили, чтоб там народу глаза не мозолил.

— Смутьяны вы и крамольники, — припечатал Сунбулов, — как и все в Новгороде. Недаром вас ещё Грозный карал. Теперь вот к свеям перекинулись.

— То дело воеводское, — отмахнулся тот же новгородец, — а наше дело городу служить.

— Вот то-то и оно, что городу! — распалял себя Сунбулов. — А не Руси Святой! Забирай их себе, Еникей-мурза, — махнул он татарину, — пущай до Крыма пешком прогуляются. По дороге подумают, каково оно на вкус предательство.

Татары тут же накинулись на новгородских дворян, словно только и ждали сигнала. Они срывали с них брони, отнимали сабли, и едва ли не голых, вязали верёвками. Те пытались отбиваться, но врагов было слишком много, они взяли числом и повязали всех без потерь. Разве что кому зубы повыбили, да то и не потери вовсе.

Сунбулов подъехал к тому, на кого указали, как не на новгородца и спросил у него кто таков будет.

— Василий Бутурлин я, — ответил тот, — Граней прозываюсь. В ополчении родич мой служит у князя Скопина.

— Много о тебе слыхал, — кивнул Сунбулов, — и вроде даже вместе ляха воевали в позатом годе. Поедешь с нами в стан, к князю Скопину, он твою судьбу и решит. Только брони сымай, саблю только можешь оставить.

— Чтоб меня тут же какой татарин подколол, — усмехнулся Бутурлин, — или ты сам из пистоли приголубил. Ищи дурака.

— Сам дурак, — не обиделся Сунбулов. — Мы тут без брода в Тверцу ныряем, хочешь плыви за конём в панцире, авось Господь не попустит гибели твоей, Граня.

Бутурлин не нашёлся, что ответить, и принялся быстро освобождаться от панциря, оставив только саблю на поясе. Коня он получил не своего, конечно, куда хуже, но и тому рад был. Судьба новгородских дворян при королевском войске оказалась совсем уж незавидной.

Пока же Сунбулов разбирался с новгородцами и Бутурлиным, его люди вместе с татарами, похватав всё, что можно из обоза и пересев на лучших коней, принялись с азартом поджигать дома в слободе и повозки обоза. Коней, каких не взяли с собой, распутали и те бросились бежать от огня, охватывавшего повозки обоза и дома в слободе.

— Уходим! — велел Сунбулов, видя, что горит ярко и гаснуть не собирается.

Приказ выполнен, можно убираться от греха подальше, покуда на том берегу не сообразили, что здесь стряслось.

Лапси оказался весьма проворен, когда надо, он не отстал от Книпхаузена и забрался в седло, чтобы самому глянуть на то, что творится на другом берегу реки. Они помчались к берегу и оба почти одновременно приникли к окулярам зрительных труб.

— Его величество велит повесить нас обоих, Лапси, — выдал Книпхаузен, первым отрываясь от зрелища горящей слободы на том берегу реки.

— И будет полностью прав, — кивнул Лапси. — Надо отводить людей на тот берег по мосту и попытаться спасти хоть что-то из королевского имущества и наших припасов.

— Те, — махнул рукой в сторону продолжавших наскакивать на их пехоту московитов и татар Книпхаузен, — только этого и ждут. На марше они накинутся на нас словно волки, а конного прикрытия у нас просто нет.

— Придётся воевать теми, кто у нас есть, — пожал плечами Лапси, и Книпхаузен внимательно посмотрел на него, не издевается ли. Но полковник был просто убийственно серьёзен.

Отступать под вражеским натиском было тяжко, однако шведская пехота славилась упорством и выдерживала раз за разом все наскоки московитов и татар. Точно также держались два с лишним года назад солдаты де ла Гарди против поляков под Клушином, сдерживая атаки лучшей тяжёлой кавалерии Европы — крылатых гусар. Рязанским дворянам и детям боярским вместе с татарами было далеко до них, поэтому они не могли остановить шведского отступления. Враг уходил к мосту через Тверцу, и Ляпунов клял себя на чём свет стоит, что не велел Сунбулову остаться там. Зажав в клещи на переправе, рязанский воевода мог бы перебить или же принудить к капитуляции всё тыловое вражеское войско.

Но что уж горевать по тому, чему не бывать. Рязанцы с татарами наседали на отступающих свеев, рубились с ними, пускали стрелы и палили из пистолетов. Враг отступал медленно, не рассчитывая на подкрепления. Их спасение было на том берегу, через мост атаковать московиты не станут — это ж чистое самоубийство. Но и торопиться нельзя, это понимал и Книпхаузен с Лапси, и самый последний солдат, что выбивался из сил, отстреливаясь или отбиваясь пикой от налетавшего врага. Только отходя в порядке, спиной вперёд они сумеют выжить.

Самая жестокая рубка пошла, когда пикинеры остались прикрывать уходивших на тот берег по мосту мушкетёров. Оставшись без огневого прикрытия, пикинеры стали лёгкой мишенью для совсем уж обнаглевших татар и московитов. Те даже в сабли не били больше, как и в сражении на реке Кичке осыпали врага целым дождём стрел. Пикинеры валились на землю, не в силах дать отпор, но держали строй, становясь на место убитых,