выдал король, — никакого толку нет. Надо было оставить тебя оборонять лагерь, Книпхаузен бы мне здесь пригодился больше.

Горн был до глубины души уязвлён словами короля, однако как честный вояка не мог не признать его правоты. Быть может, его величеству стоило бы прислушаться к советам генерала Книпхаузена. Но говорить ничего подобного Горн, конечно же, не стал. Он был честным, но отнюдь не недалёким воякой.

Собравшись у знамени кирасиры готовы были снова ринуться в бой, однако их остановил командир полка, седоусый капитан подъехал к временному командиру кирасирского эскадрона и велел тому придержать своих людей.

— Я кину вперёд рейтар, — добавил он, — пускай как следует разомнут строй московитов караколем, а после ударят кирасиры.

В этом был толк и пускай командир полка вовсе не должен был ничего объяснять простому лейтенанту, однако между рейтарами и кирасирами в самом полку отношения строились весьма запутанные. Так что временный командир кирасир кивнул капитану и вернулся к своим людям.

— Ждём, — сказал он стоявшим рядом офицерам и те передали команду дальше. — Сейчас рейтары позабавятся с этим медведем, а после мы приколем его.

Остготландские рейтары бросили коней в атаку на московитскую пехоту, закрутив жестокую пляску караколя.

[1] Пики на кавалерию! (исп.)

Я оторвался от окуляра зрительной трубы. Дальше смотреть на то, как держится на передовых позициях наша пехота, сил просто не осталось. Я просчитался, недооценил своих ратников, пикинеров и пищальников нового строя. Они держались под напором врага, перекрывая путь к атаке нашей же собственной коннице. Я отправлял на передовую, к редутам и валам всё новые и новые роты пикинеров и пищальников. Те, кто вышел из боя, переводили дыхание и готовились вступить в него снова. Их я слал в редуты, чтобы сменить дравшихся там уже который час стрельцов. В аду крови, стали и порохового дыма наша пехота держалась, несмотря ни на что. И это стало моим самым большим просчётом, который вполне может стоить сегодня победы. Просто потому что мне негде применить кавалерию, и почти половина войска стоит без дела, пока другая отчаянно дерётся и гибнет.

— Где-то да порвётся, — заявил князь Пожарский, глядя то на поле боя, то на небо, — вот туда и надо будет бить.

Я и сам не видел тактики лучше, поэтому кивнул в ответ. Отправил завоеводчика к Лопате Пожарскому, чтобы его конные копейщики были готовы ударить в любой момент. А в том, что где-то вскоре порвётся-таки и им придётся бить, я ничуть не сомневался. Весь план сражения летел в тартарары, значит, надо прямо на ходу выдумывать новый. Чем я и занялся.

— Конным самопальщикам найти свежих коней, — велел я, прикидывая, что ещё можно сделать, — хоть на поле боя ловите, но через полчаса у Алябьева должны быть свежие лошади. Хотя бы чтоб заменить захромавших и совсем выбившихся из сил.

Кони у самопальщиков хуже рейтарских, да и приморены сильно после всех их скачек по полю боя. Но сейчас они снова нужны мне. Вот только надо ещё немного подождать.

— Чего ждать-то, Михаил? — кажется последнюю фразу я произнёс вслух, и удивлённый Пожарский задал мне вопрос.

— Когда до свейского короля дойдёт весть и разгроме его обоза, — ответил я. — Вот тогда и придёт время действовать.

Конечно, в это время мы должны были драться со шведами уже за линией редутов, но раз пехота держится, несмотря на все атаки вражеской кавалерии и штурмы укреплений, придётся рисковать. Выбора мне в этот раз не оставили собственные ратники, показав себя слишком хорошо, чего я, к стыду своему, никак не учёл.

Они налетели на тыл врага, словно вихрь. По широкой дуге обойдя фланг, миновав укрепления, которыми Книпхаузен обнёс Медное, они ринулись к селу со стороны реки Тверцы. Лёгкие всадники поместной конницы и татары прошли речным берегом, и обрушились на село откуда не ждали. И вновь, как на Кичке, от стремительного поражения, шведов спас полковник Лапси.

Оставшись в тылу, он не стал садиться в седло, командовал прямо с походного стула. Однако его слушались командиры пехотных полков, потрёпанных при штурме передовых московитских крепостей, а непосредственным исполнителем воли Лапси стал Ганс Георг фон Арним-Бойценбург, который всему длинному именованию предпочитал родовую фамилию Арним. Он был капитаном в полку наёмных мушкетёров, которыми командовал Лапси, и полковник ему полностью доверял. Когда налетели московиты, именно Арним взял командование полком на себя и сумел отразить, пускай и с потерями, первый натиск врага.

— Эти дикари действовали также, как на той речке, — рапортовал он после схватки полковнику. — Пускали стрелы, пытаясь размягчить наш строй, но прорваться не смогли. Слишком плотный огонь мушкетёров.

— Это только разминка, Арним, — покачал большой головой Лапси. — Разведка — не более того. Настоящего удара московиты ещё не нанесли. Они его только готовят.

Шведский полковник достаточно хорошо изучил врага, и оказался прав. Ляпунов не рассчитывал на быстрый успех. Проведя своих людей вместе с татарами берегом Тверцы, он не думал сходу взять вражеский стан, помнил бой с отступающим русским манером Мансфельдом, и понимал, что враг у него упорный, которого легко не сломить и уж точно вокруг пальца не обвести. Особенно после того, что проделал Пожарский со своей конной ратью.

— Почему тут сидим? — недовольно спрашивал у него татарский мурза Еникей по прозвищу Собака, которым он весьма гордился, говоря, что дано оно за преданность. — Зачем так долго? Булай уже саблю кровью напоил, а мы тут сидим, в камышах.

— Тебя, Собака-мурза, — глянул на него Ляпунов, — мне Скопин-мурза как пса отдал, вот и слушай меня как пёс. Хороший пёс знает, когда нужно лаять, а когда пасть закрытой держать да зуб точить.

— Смотри, Ляпун-мурза, — обиделся не на прозвище, а на обращение, Еникей, — как бы на тебя тот зуб не пришёлся.

— Обломаешь, — прямо бросил ему Ляпунов, отлично знавший как вести себя с союзными татарами. Покажешь им слабость, они тебе тут же на шею усядутся и ноги свесят.

Собака Еникей скрипнул кривыми, давно почерневшими зубами, но продолжать свару не решился.

На свейский стан налетели меньше половину людей Ляпунова, да и поместных среди них было не так уж много, в основном татары того самого Булая-мурзы. Они обстреляли врага из луков и пистолей, но без особого успеха. Зато свеи теперь выстроились для отражения атаки и Ляпунов