Выпил другой.

— Что же это, они подерутся, а кто же их будет разнимать?

Выпил третий.

— Что же, об трех углах изба не бывает.

Выпил четвертый.

— Эх, как бы, чужестранный казачок, тебе теперь трубки покурить!

Отворяется комната: кисет, трубка, табак, огниво — все. Накурился он трубки.

— Эх, — говорит, — как бы теперь отдохнуть.

Отдохнул. Поехал.

А в этом доме девиц было три: две девицы, да одна приехала. Одна бежит за ним.

— Чужестранный казачок, — говорит, — что же приехал — не поздоровался, уехал — не простился! Воротись, я тебе гостинчика дам. Нá тебе рубашку. Хоть какая беда будет, никто тебе ничего не сделает с этой рубашкой.

Поехал он дальше. Другая бежит:

— Чужестранный казачок, воротись, я тебе дам гостинчик.

Она дала ему саблю. Он поехал. Третья бежит:

— Чужестранный казачок, на тебе кисет.

Он говорит:

— Что же это, кисет. Как бы в нем деньги были.

Она говорит:

— Тряхни кисет-то.

Он тряхнул — деньги посыпались. Он скорее подбирать, да опять за кисет. Поехал. Она ему говорит:

— У тебя жена будет, ты ей не хвались.

Она ушла.

Он ехал, ехал — город стоит, царь где сам живет, а там, где не ступишь, деньги давай. Возле этого города ворота, солдат стоит возле них. Он кричит, этот казак-то:

— Расчищай самую хорошую комнату коня ставить.

Солдат говорит:

— Кто это кричит?

— Солдат оборванный.

Как казак слез с коня, как зачал его валять. Солдат пошел к отцу, рассказал ему, как казак его бил. Расчистили комнату, поставил он коня. Солдат с отцом три дня не пил, не ел, все деньги считал от казака. А он говорит:

— Где вам счесть, сам царь ваш не сочтет; запрягай мне тройку лошадей.

Он выехал в поле, да и начал трясти деньги — полон воз натряс. У него ось сломалась. Увидали деньги: кто хватает их, кто идет к царю докладывать. Доложили ему. Сейчас казака перевенчали на царской дочери.

А за нее царевич сватался.

— Выдай, — говорит, — царь, свою дочь за меня, а то я тебя в плен возьму, а твоего казака в мелкие кусочки изрублю.

Вот царь говорит казаку:

— Как быть?

— И, батюшка, не бойся, чего боишься?

Царевич гонит четыре полка. А казак взял саблю, кисет и рубашку. Вышел против царевича, не столько саблей бьет, сколько конем бьет. Всех их перемял, перебил их.

Царевич опять говорит:

— Царь, выдай за меня дочь.

Царь говорит:

— Как быть?

— И, батюшка, чего боишься?

Казак опять вышел на царевича — все войско перебил.

Царевич погнал сорок полков.

— Выдай, — говорит, — выдай дочь свою за меня, а то я тебя в плен возьму, а казака твоего в мелкие кусочки изрублю.

Казак говорит:

— Давай еще сорок полков перебьем.

Он взял рубашку, саблю и кисет; стал их бить, и этих всех перебил. Он там бьется, а его жена присылает за ним домой. А он говорит:

— Как так? Жена не принимала, а теперь принимать хочет.

Поехал домой. Она стала допрашивать:

— Как это тебе Бог дал?

Она напоила его пьяным; он взял да и сказал ей. Она взяла рубашку, и кисет, и саблю; взяла, призвала мастеров, чтобы рубашку, кисет и саблю сделать к свету. Они сделали к свету. Она положила их на место, а те, его-то, передала царевичу.

Царевич опять говорит царю:

— Выдай дочь за меня.

Царевич гонит только один полк. Казак видит, что жена его предала.

— Изруби, — говорит, — меня, да в кулек положи и коню под ляжки положи.

Царевич его изрубил. Конь этот как пошел по озерам, по болотам. Приехал туда к девицам. Они и говорят:

— Вот наш милый-то едет, как бы его оживить?

Об пол одна треснулась и сделалась голубем, другая треснулась и сделалась голубкой. Третьей они говорят:

— Ты, как он был, сложи его.

Они полетели. Одна полетела за мертвой водой, а другая за живой водой. Прилетели: та склала его. Мертвой водой брызнули — как он вскочит: ах, как я проспал-то! Они говорят:

— Как бы не мы, то бы отныне и до веку спал! Ступай-ка ты теперь, голубчик, так пешком. В лесу живет старик со старухой. Ты ступай к ним, и ежели будешь ночевать, то вели себя, как будут будить, дернуть за крестик, а то они тебя так не разбудят.

Казак ушел. Пришел в лес. Остается там у старика ночевать, и велел себя за крестик дернуть, когда будить станут. Поутру старик встал и запрягает лошадь на ярмарку ехать.

— Ступай, — говорит, — старуха, буди его.

Она его будила, будила, так и не разбудила. Пришла к старику.

— Да он, — говорит, — не встает.

Старик говорит:

— Он велел за крестик дернуть.

Она как его дернет — он сделался золотым-серебряным конем. Старуха говорит:

— Старик, он сделался золотым-серебряным конем.

— И, дура, боится! Мы поведем его на ярмарку, что-нибудь за него дадут.

Взяли его, рогожками обшили да повели на ярмарку. Все бегут глядеть, не столько покупать. Сейчас посланников послали про него царю сказать. А царем-то сделался царевич. Они там сказали. Царь говорит:

— Что тебе за него?

Старик говорил:

— Что пожалуете.

Царь говорит своему слуге:

— Поди, сейчас насыпь ему три воза денег, а ты, старуха, ступай вон, в тех хоромах живи.

У царевой жены была тетка-колдунья. Она взяла, по книгам стала шарить, нашла, что этот конь — казак. Говорит племяннице:

— Ступай, скажи царю, я умру, ежели не зарежешь коня.

Царю коня жалко, а жену еще жальче. Велел послать работников его резать. Они его повели, а девка-чернавка говорит:

— За что эту ягоду резать!

Вот работники позабыли ножик и заспорили:

— Ступай ты; нет, ступай ты.

Спорили, спорили, побежали все. Девке-чернавке казак говорит:

— Как первая капелька крови упадет, так ты подхвати и под яблоню закопай.

Его закололи. Она капельку под яблоню закопала. На лето выросли на том месте, где была капля, яблоки золотые и серебряные.

Опять тетка взяла, начала по книгам шарить, нашла, что это дерево — казак. Говорит племяннице:

— Ступай, скажи царю — я умру, если не срубить этой яблони.

Царь взял работников и послал рубить. Они позабыли топор,