Он съёжился под этими взглядами, втянул голову в плечи и прошептал, ни к кому не обращаясь в пустоту:

— Это пыль… просто пыль от дороги…

Я держал свою полупустую бутылку с водой в сумке, завёрнутую в рубашку. Пил редко, по глотку, отвернувшись к разбитому окну, когда казалось, что никто не смотрит. Еды не было, но это было терпимо. Голод притуплялся, если не двигаться и не думать о нём. Хуже всего было детям.

Я, переступая через сидячие тела, подошёл к той самой женщине, протягивая остатки воды.

— Для дочери, — пробормотал я неловко.

Она улыбнулась и принялась задирать платье. Я отчаянно затряс головой, мол, мне этого не надо. Мне показалось, что она немного расстроилась, отчего огорчился я.

Уже после, эта самая мать тихо рассказывала дочери сказку.

— …и тогда принц приехал на большой белой машине, и в багажнике у него было много-много сэндвичей с индейкой и сыром. И апельсиновый сок в картонных коробочках, помнишь, как ты любила?

Девочка тихо спросила:

— А у него была вода?

— Да, милая, — дрогнул голос матери. — Целое озеро чистой, прохладной воды.

Девочка замолчала. Думаю, она уже понимала, что это всего лишь сказка.

Боже, как мне хотелось им помочь. Но я не мог. Честное слово, не мог. Воды совсем не осталось. Мне, главное, нужно было дожить. Добраться до конца этого пути, а там… перебраться на другой край света, где меня, возможно, ждала такая же маленькая девочка.

Поезд нёсся на юг, в Техас. Ходили слухи, что там ещё относительно спокойно, что военные держат периметр. Я не особо верил в это, но продолжал ехать. Не потому что надеялся, а потому что само движение создавало иллюзию цели. Остановиться, значило признать, что всё кончено. А пока колёса стучали по рельсам, можно было делать вид, что ты всё ещё куда-то едешь, а не просто убегаешь от самого себя в никуда.

Подхватив свою потрёпанную спортивную сумку, я поднялся на ноги, с трудом переступая через сидящие и лежащие тела, загораживающие проход. Вагон был старым, видавшим виды «Амтраком». Некогда синие кресла с протершейся до дыр обивкой, линолеум на полу, липкий от грязи и пролитых жидкостей, потолок, почерневший от времени и копоти. Но сейчас он больше напоминал блошиный рынок.

Люди занимали каждую свободную пядь пространства. Сидели в проходах, на подлокотниках, лежали на багажных полках, забитых вместо чемоданов людьми. На меня смотрели усталыми, раздражёнными глазами, кто-то бурчал проклятия себе под нос, но я не обращал внимания. Пошли они все в задницу. Мне нужно было размять ноги. Не сойти с ума от безделья.

Я двигался по узкому коридору, поглядывая в грязные окна на мелькающие за ними унылые пейзажи, заброшенные поля, пересохшие речушки, редкие перелески. И тут до моего сознания донесся голос, на который я вначале не обратил внимания, приняв его за часть общего гула:

— Мистер Дэн! Пожалуйста, мистер Дэн!

Голос был слабым, испуганным, женским. Я остановился, нахмурился и повернул назад, прислушиваясь.

— Мистер Дэн!

— Кого ты там зовёшь, сучка?

Голосок доносился из одного из купе, дверь которого была открыта. Точнее, это я называл их так, а здесь это являлись кабинами. Я замер. Внутри, на сиденьях, находились четверо мужчин и… молодая девушка в одних синих трусиках, с растрёпанными рыжими волосами. Она сидела на коленях у самого крупного из них и смотрела на меня широко раскрытыми, полными мольбы глазами.

— Мистер Дэн! — прошептала она, и в её голосе была настоящая паника.

— Тиффани? — не поверил своим глазам я.

Ого! Ничего себе, — пронеслось у меня в голове. Влипла девочка.

На её ключице темнел свежий синяк, а под глазом расплывалась красная ссадина. Щёки были мокрыми от слёз, губы искусаны до крови.

Я замер на пороге, и все присутствующие уставились на меня. В воздухе повисла тяжёлая, пьяная тишина, пахнущая виски и потом.

— Тебе чего, мужик? — поинтересовался тощий латинос с лицом, напоминающим ящерицу, откладывая потрёпанные карты.

— Как ты здесь? — обратился я к Тиффани, игнорируя его.

— Мистер Дэн! Помогите! Умоляю вас! — её голос сорвался на визг.

— Ты её знаешь? — второй тип, европейской внешности, с бычьей шеей, смерил меня оценивающим взглядом.

— Хочешь эту цыпочку заполучить? — спросил латинос, похабно ухмыльнувшись. — Жрачка, выпивка есть? Может, что потяжелее? Таблетки, порошок?

— Есть кое-что потяжелее, — спокойно ответил я.

— Что, например? — лениво поинтересовался европеец.

— Приклад.

С этими словами я резким движением выхватил из ремней сумки дробовик и двинул им латиноса в переносицу. Раздался отвратительный хруст. Он вскрикнул и повалился назад. Второй, тот что с бычьей шеей, рванулся на меня. Я встретил его прикладом по виску. Он рухнул как подкошенный. Третий, до этого молчавший щуплый парень, застыл в ступоре, и я ударил его между глаз. Он осел на пол без звука. Четвёртый, сидевший с Тиффани, потянулся за кобурой у пояса. Я не стал целиться. Выстрелил ему почти в упор по яйцам. Оглушительный грохот в замкнутом пространстве оглушил на секунду. Нечеловеческий вопль, кровь, брызнувшая на грязную обивку стен. Мужик рухнул на пол, катаясь от боли, на грани потери сознания.

За дверью купе мгновенно воцарилась гробовая тишина. Даже те, кто минуту назад смеялся и орал, теперь замерли. С десяток глаз впились в меня. Одни полные ужаса, другие, какого-то злобного интереса. В их взглядах читался немой вопрос: «А кто следующий?»

— Быстро за мной! — рявкнул я Тиффани.

Пока она, дрожа, поднималась, я собрал трофеи. С полу бездыханных тел я подобрал три пистолета, массивный «Кольт M1911» калибра.45, компактный «Глок 19» 9-мм и старый, но ухоженный револьвер «Смит-Вессон 686» .357 магнум. Из сумок я прихватил несколько банок какой-то консервированной дряни, пачку галет и две пол-литровые пластиковые бутылки с водой. Нож, валявшийся у одного из них, я брать не стал.

Никто в вагоне не попытался нас остановить. На наши с Тиффани спины смотрели десятки глаз, испуганных, равнодушных, злых. Разборки здесь стали обыденностью. Даже стрельба. Военных в этом вагоне не было и в помине.

Мы вернулись в тамбур, к моему месту у разбитого окна. Тиффани присела рядом на корточки, кутаясь в мою рубашку, которую я ей протянул, и прижалась ко мне, вся дрожа. Рубашка была тёплой, не по сезону, но сейчас было не до комфорта.

— Спасибо