class="p1">Шведам же осталось лишь по команде опустить пики, поставив их в ту же позицию, и ждать. Никакой сшибки, никакой беготни, всё медленно и плавно, как в изысканном придворном танце, на какие я насмотрелся в недолгую бытность свою великим князем литовским.

Конечно, через линзы зрительной трубы я не видел того, что происходит на поле боя в деталях, но вполне мог представить себе, что сейчас творится там, где сошлись фронтом пикинерские полки.

Сойдясь на расстояние около двух саженей солдаты остановились и принялись работать пиками. Не тупо тыкать, лишь бы задеть врага, но пытались фехтовать, отводить в сторону вражеское оружие, чтобы товарищ из заднего ряда сумел достать-таки противника. Во всю работали алебардами и протазанами шведские унтера, им отвечали ударами таких же алебард урядники из наёмников, наши же, русские, предпочитали знакомый бердыш, ничем алебарде не уступающий. Рубили древки, отбивали в сторону острия, стараясь одним махом зацепить побольше, наваливались всем весом, удерживая сколько возможно. Но каждую минуту стальные наконечники пики собирали свою кровавую жатву. От них не спасали даже прочных бахтерцы и юшманы, которые как-то сумели достать некоторые ратники первых рядов. Сталь наконечников легко прошивала кольца панцирей, входя в податливую плоть и окрашиваясь алым. Наши в ответ били в кирасы, целя в незащищённые места, куда учили бить на ежедневных учениях заморские учителя. И вот теперь их наука шла впрок тем, кто готов был ей учиться и был прилежен, а не просто тыкал в соломенное чучело, не целясь. Стальные наконечники входили под мышки, в горло, редко у кого из шведских пикинеров прикрытое стальным горжетом, иногда и в лицо попадали, превращая его в кровавое месиво. Даже с неопасной рано в лицо человек чаще выпадает из боя, роняет пику или мушкет, пытаясь ладонями остановить хлещущую кровь или приладить на место кусок кожи.

В этом противостоянии всё решала стойкость. Кто так дольше простоит, кто сможет ударить, надавить, ткнуть больше, тот и победит. И пока, к чести ратников нашего ополчения, они достойно держались против шведской пехоты. Долго ли это продлится, не знаю, но уже сейчас у меня был повод для гордости.

Два полковника, нюландский и уппландский, командовали сейчас всем боем. И если командир пехоты постоянно носился вдоль строя, следя, где бы выставить подкрепления и кого нужно срочно сменить, то рейтарский полковник страдал от безделья.

— Хотел бы сидеть сложа руки, — с досадой говорил он уппландскому полковнику, — пошёл бы в пехоту. Мы же можем ударить по их флангу! Вот прямо сейчас врезать и смять эту московитскую пехоту.

— Ты слал гонцов Мансфельду, Олаф, — напомнил ему тот, — и ответ получит вполне однозначный.

— Прикрывать наш правый фланг от возможной атаки из вражеского лагеря, — развёл руками нюландский полковник по имени Олаф. — Возможной, Фердинанд, только возможной. А тут прямо перед нами явная возможность выиграть сражение! А я должен сидеть без дела с лучшей кавалерией, какая только найдётся в этом проклятом Богом краю.

Насчёт кавалерии опытный Фердинанд не мог согласиться, потому что знал каковы в бою русские. Под Гдовом его уппландским мушкетёрам крепко досталось и от казаков, и после от конным дворян. Однако спорить с ещё не дравшимся против московитов командиром рейтарского эскадрона порывистым нюландцем Олафом он не стал. У них есть приказ, и его надо выполнять, а не обсуждать.

Чтобы и дальше не слушать сетования рейтарского командира Фердинанд коснулся полей шляпы и поспешил на другой фланг. Дел в бою у него было по горло, и на разговоры тратить время он себе позволить не мог.

— Готовь рейтар, — велел лейтенанту Олаф, — финнов оставим заслоном против тех московитов, — добавил он, махнув рукой на лагерь, — а рейтары ударят по флангу их пикинеров.

— Но ведь приказ… — начал было тот, но командир перебил его.

— В приказе ничего не было насчёт подготовки, — отрезал он. — Вот и готовь. По первому сигналу трубы идём в атаку.

Олаф понимал, бить сейчас смысла нет. Фланг прикрывают всадники дворянских сотен, которых вроде и немного, и разбить их не будет стоить большой крови. Однако они сумеют дать вражеским пикинерам шанс развернуться и выставить пики против кавалерии. А атаковать всего одним эскадроном рейтар такую массу изготовившейся пехоты, это даже не глупость, это самоубийство. Поэтому придётся ждать, ждать изменения обстановки в бою, которая не только оправдает его действия, но сделает их необходимыми. А там уж победителей не судят, тем более что и сам Мансфельд был склонен к подобным авантюрам, и потому уж точно не станет наказывать следующего его примеру полковника Олафа.

Я опустил зрительную трубу. Глаз устал пялиться с неё. Да и нового ничего не высмотришь. Пехота толкается друг с другом. Офицеры носятся за строем, меняя людей, отводят на короткий отдых одних, кидают обратно в горнило битвы других. Свежих солдат нет ни у нас ни у шведов. Все вымотаны и каким чудом держатся ратники ополчения я себе с трудом представлял. Снова я недооценил их, как под Смоленском и после в Коломенском, они всё ещё держались, несмотря на то, что пришлось ввести в бой и часть стрельцов, которые отчаянно рубились бердышами, словно дровосеки в чудовищном лесу.

— Крепко стоят твои пешцы, Михаил, — с уважением заметил князь Пожарский. — Да только долго ли ещё они так драться будут?

Ответа у меня не было, но и выяснять его не хотелось. Быть может, мы и сумеем переупрямить шведов, да только какой ценой. Быть может, кое-кто из переживших этот бой решит после, что возвращаться в этот ад у него желания нет, и сбежит. И я лично осуждать его не стал бы. Пора уже менять обстановку на поле боя, и для этого у меня была припасена пара манёвром. Опасных, не спорю, но без них никак.

— Вели, князь Дмитрий, твоему родичу, Лопате, готовить к атаке конных копейщиков, — велел я Пожарскому.

— Где ударить хочешь? — тут же поинтересовался он, отправив гонца к родственнику, командовавшему конными копейщиками. Я бы над ними лучше поставил Рекуца, тот гораздо лучше понимает, как им воевать, однако даже служилый литвин не мог командовать выборной ратью в ополчении.

— На левом фланге, — ответил я. — Но только ежели враг не мою уловку попадётся.

И отправил гонца к рязанским дворянам, прикрывавшим там нашу пехоту с приказом уходить. Теперь оставалось лишь ждать, попадётся