И впервые гусары нижегородского ополчения ринулись на врага в настоящем сражении.

Они врезались в не успевших перезарядить пистолеты рейтар, и опрокинули их. Это был самый настоящий разгром. Не ожидавших подобной атаки (откуда взяться здесь с польским или литовским гусарам?) нюландцев именно опрокинули. Они взялись за тяжёлые шпаги и палаши, но первого — самого страшного — натиска русских гусар выдержать не сумели. Валились наземь закованные в сталь наследники европейских рыцарей, никто из них не ожидал удара конных копейщиков, да ещё и столь отменно выученных. Будь против них хотя бы и сами уже ставшие легендарными польские крылатые гусары, разгром мог бы, наверное, не столь сокрушительным. Валились на землю выбитые ударами длинных копий рейтары, иные вместе с конями. Кто-то успевал выхватить палаш или тяжёлую шпагу, но против длинных пик это довольно слабое оружие. И потому вот почти только что крутившие смертельный для пехоты, не прикрытой стрельцами, караколь рейтары оказались смяты и разгромлены. В полном беспорядке отступали они обратно. Да и не было это отступлением — для этого есть более точное слово. Бегство. Позорное бегство с поля боя.

Полковник Олаф не понёс после никакого наказания. Он погиб в первые минуты боя. Его выбил из седла Иван Шереметев, несшийся в первых рядах гусар, и выбравший себе целью пышного свея с целым султаном перьев на шлеме. Удар шереметевского копья был так удачен, что не успевший обернуться к нему Олаф мигом вылетел из седла. Красивый плюмаж его из перьев белой цапли, которым он так гордился, был переломан и втоптан в грязь конскими копытами. Сам же нюландский полковник прожил достаточно долго, чтобы увидеть с земли бегство своих рейтар. Шереметевское копьё пробило кирасу, но добрая нюрнбергская сталь спасла шведа и острие вошло неглубоко. Он лежал на боку, не мог нормально дышать из-за переломанных рёбер, а каждый вдох был влажным из-за крови, текущей в лёгкие. Он лежал, умирал и наблюдал последствия своего решения, весьма печальные последствия.

— Собраться! — кричал, когда рейтары бежали, Лопата-Пожарский. — Трубить сбор! — надсаживался он.

Разбить один шквадрон врага, пускай и так легко, это даже не полдела. А головокружение от успеха начаться может, но князь-то головы не терял, за то старший родич и поставил его командовать гусарами с полного одобрения воеводы Скопина. Сейчас, во время боя, все разногласия, что были меж ними, оказались позабыты, для них ещё придёт время, но потом, очень сильно потом. Сейчас же всем заедино надо против свеев и воров быть. Это князь Лопата-Пожарский понимал ничуть не хуже Скопина или своего старшего родича.

Благодаря его командам и громкому пению труб и рожков, собиравших вокруг себя гусар, им удалось снова стать единым кулаком. И вернув себе порядок, снова выстроившись для атаки, они готовились обрушиться на вражеский фланг. Вот только там было кому их встретить.

Командир хаккапелитов Торстен Стальханке видел разгром Олафа и его тяжёлых рейтар. Видел он и как московитские гусары собираются для новой атаки. Но ждать её и подставлять шею под нож, как ягнёнок на заклании, не собирался.

— Хаккапелиты, — выкрикнул он, — за мной! Труби атаку!

Они две сотни лёгких рейтар с пистолетами и шпагами в руках ринулись в атаку на тяжёлую конницу. Атаку безумную, но не лишённую смысла. По приказу Стальханке хаккапелиты из обоих пистолетов выстрелили с пяти шагов, а после сразу взялись за шпаги. Они в упор стреляли из пистолетов в атакующих плотным строем вражеских всадников. Те не имели таких хороших броней, как польские и даже литовские гусары, а с панцирем, бахтерцем или даже юшманом пистолетная пуля, пущенная в упор справляется легко. Но несмотря на выстрелы копейный удар вышел такой же страшный, как и по рейтарам. Хаккапелиты падали на землю, пробитые наконечниками длинных пик. У них не было прочных кирас, а колеты из толстой кожи от их ударов не защищали вовсе.

И всё же Стальханке удалось почти невозможное. Его хаккапелиты оказались среди московитских гусар. В тесноте конной рубки те уже не могли пользоваться своими длинными пиками. Они бросали их и брались за сабли. Началась жестокая резня, когда несколько сотен кавалеристов режутся насмерть, не считаясь с потерями. И в этом деле обе стороны были хороши.

Битва кипела на флангах и центре. Ложное отступление на правом фланге ополчения было остановлено. Враг угодил в ловушку и там, и на другом фланге, и теперь там шла жестокая кавалерийская рубка. Гусары Лопаты-Пожарского рубились с хакапелитами Стальханке, а рязанские и владимирские дети боярские, которыми командовал Прокопий Ляпунов, сам не гнушавшийся взяться за саблю, сошлись грудью в груди с тяжёлыми рейтарами, собранными Мансфельдом в единый кулак. В центре же продолжали давить друг на друга пикинеры. И нигде ни одной стороне не удавалось хоть в малом переломить ситуацию.

Пока в сражение не вмешалась третья сила. Та самая, о которой, казалось, позабыли и Мансфельд, и князь Скопин. А ведь засевших в разбитом гуляй-городе воровских казаков и стрельцов Трубецкого рано было списывать со счетов.

Одетый в доспехи, лучшие что нашли для него во Пскове, «царь Дмитрий», третий по счёту (хотя это ещё как считать, конечно), смотрелся натурально царём. Он всюду носился при атамане Заруцком, окружённый верными лишь ему самому казаками, что нашли его и признали ещё в Ивангороде. Заруцкий и хотел бы прикончить его, как велела Марина, да только командовавший охраной третьего «царя» Герасим Попов из тех самых признавших его в Ивангороде казаков, не особо спешил подчиняться приказам Заруцкого и уж точно не предал бы своего царя. Иногда атаману казалось, что Попов в самом деле верит, что этот человек спасшийся в третий раз царь, сын самого Грозного.

Заруцкий не гнал «царя» прочь не только из-за недвусмысленного приказа Марины, которую он уважал и побаивался ещё со времён её второго мужа, но и потому, что этот царь, как раз вопреки воле Марины, вполне может стать казацким, тем самым, о котором мечтал он сам и его атаманы, вроде Каторжного или Просовецких. А за казацким царём пойдут не только казаки, но дети боярские, которым надоело кровь лить за сильных мира сего, ведь те их будто и не замечают, платят кое-как и кормовые выделяют словно от себя отрывают. Без такого мостика, каким может стать этот третий уже по счёту «царь Димитрий», не связать казаков с детьми боярскими,