— Теперь оно проснулось, — поправил он. — А тварей оно растило всегда, если выдавалась возможность, просто прежде им не велели вставать.

Я смотрел на него и делал то, что умею делать лучше всякой магии: читал каждое его слово.

Первую важную деталь я уловил ещё при встрече. Он сказал «то, что принесли на спине» раньше, чем я снял пальто. А сумка была скрыта под пальто, и увидеть её он не мог. Значит, знал заранее, что я несу и куда именно.

Вторую мне выдали его руки. О годах собственной неволи он говорил как о чужой беде, без единого движения в лице. А при слове «шкатулка» пальцы его правой руки сошлись и разошлись, будто что-то пересчитывая. Я видел это движение в купальне, когда сказал ему о смерти Штерна.

Так у этого человека выглядело волнение.

Оставалась третья проверка, и я задал вопрос, который задал бы любому контрагенту с чересчур гладким предложением.

— Допустим, я отдал вам свою шкатулку. Вы ушли, как обещали, с водой и с тварями. А то, что проснулось на глубине, тоже уйдёт с вами?

Он ответил не сразу.

Пауза была короткая, на полвздоха, но в моём прежнем ремесле за такие паузы платили состояния. Человек молчит перед ответом обычно в одном случае: когда правда ему невыгодна, а соврать нельзя.

— Оно пойдёт за мной, — проговорил Владимир наконец.

— За вами, — повторил я. — Вернее, за тем, что будет у вас в руках. Вниз по реке. В Волгу. Мимо Васильевки, мимо Волгина, мимо всех городов и деревень, что стоят по берегам. Оно ведь идёт не за вами, Владимир. Оно идёт за шкатулкой. Вы это знаете с самого начала, потому и просите её так вежливо.

Стеклянные глаза его не дрогнули, и это тоже был ответ.

— Вы предлагаете мне не спасение, — закончил я. — Вы предлагаете перевести беду на чужой счёт. С моих земель она снимется, тут вы не врёте. И покатится по чужим. По людям, которые мне никто и которых я в глаза не видел, но которые почему-то не кажутся мне подходящей платой за тишину в моём пруду.

— Они вам никто, — согласился Владимир. — Странный вы человек, Всеволод Сергеевич. Вам предлагают убрать войну с вашего порога, а вы считаете чужие жизни.

— Работа такая. Я тут санаторий, вообще-то, строю. Сам уже своего рода лекарь. У нас чужих порогов не бывает, — я поправил ремень на плече. — Встречное предложение. Вы остаётесь и помогаете закрыть то, что разбудили. Вы знаете воду так, как мне не узнать её никогда. Вдвоём у нас есть шанс уложить его обратно.

— Нет.

— Даже не подумаете?

— Я думал об этом три ночи, пока оно шло за мной по руслу, — впервые за разговор в стеклянном голосе прорезалось что-то, похожее на усталость. — Я не боец, барон. Я много лет не видал свободы. Всё, что умею, — это отдавать жизнь и не умирать. Да ещё бегать — этому научился недавно. Признаюсь, сам от себя не ожидал. А касаемо того, что проснулось в ваших реках… Уложить этого духа… Или чем он там является? В общем, победить его я не могу. И вы не можете. Отдайте шкатулку, и оно уйдёт следом за мной туда, где вас нет.

— Нет, — отрезал я.

После этого мы помолчали. Вода в чаше за его спиной стояла неподвижно, и светлая полоса обсохших камней вокруг неё стала шире.

— Тогда я возьму из вашего Истока столько, сколько нужно для дороги, — сказал Владимир. — Согласия на это мне не требуется.

— Не возьмёте.

— Кто мне помешает? Вы?

— Я.

Виктора и Славу я отослал наверх, за кольцо деревьев, и оба поняли без объяснений. Ружьё против воды бесполезно, а вот утонуть человек в ней может прекрасно. Тишь ушла с ними, и уходила она задом, не сводя глаз с чаши.

Мы остались вдвоём, и Владимир шагнул назад, в воду, по колено, по пояс, и вода приняла его без кругов. Драться с водой я не умел, зато целый год учился другому. Вокруг чаши стояло кольцо деревьев, старше которых на моей земле не было ничего, и корни их, лежавшие под всем ущельем, хотели пить.

— Пейте, — сказал я им.

Дуэль наша со стороны выглядела, наверное, странно. Никто не метал молний и не кричал заклятий.

Владимир поднимал из чаши горбатые волны и гнал их на меня, а я уходил за деревья, и мох под волнами вспухал и выпивал их досуха раньше, чем они доходили.

Противник собирал воду из почвы под моими ногами, чтобы выбить опору, а корни выпивали её у него из-под рук. Он расходился туманом и собирался за моей спиной, а я гнал его жаждущей корневой сетью обратно к чаше, шаг за шагом.

Убить его было нельзя, я понял это на второй минуте. Бьёшь корнем, но колотить воду бессмысленно. Разливаешь, а он собирается. Зато его можно было сушить. Каждый раз, когда я отрезал его от чаши и мох начинал пить из него самого, он терял в размере и в плотности, и собирался всё медленнее, а края его плыли.

Я загнал его на сухой камень в десяти шагах от воды и уже прикидывал, сколько он продержится, когда он показал мне то, чего я не предусмотрел.

Он потянул из меня жидкость, и никакого удара при этом не было. Просто в горле у меня разом пересохло, губы стянуло, и по жилам пошла тяжесть, какая бывает на третий день горячки. Человек по большей части состоит из воды, сказал я как-то Кирсанову, и теперь эта простая истина выходила из меня по капле, через кожу, навстречу его протянутой руке.

Вот тогда, на этой тяжести в собственных жилах, мне стало страшно по-настоящему.

И ещё кое-что случилось в ту же минуту. Квартирант, молчавший всю дорогу, шевельнулся. Не чтобы помочь. Он вжался глубже, на самое дно, как вжимается в угол камеры человек, когда мимо ведут кого-то страшного. Игнатий Карлович Вельский, не боявшийся ни богов, ни каторги, страшился того, что стояло на сухом камне. И я запомнил это.

А потом сделал единственное, что оставалось. Упал на колени, вбил обе ладони в землю и позвал всё кольцо деревьев разом.

Корни встали между нами стеной. Не для удара, для заслона, живой частокол в два человеческих роста, и тяга оборвалась, потому что тянуть воду сквозь столько жадной древесины не смог бы и он. Я стоял на коленях, дышал и слушал, как за частоколом плещет.

Когда корни разошлись