Тварь с берега, которую мы сушили вчетвером у реки, была слеплена из воды и совсем малой горсти живого. В этой живого сидело куда больше, чем в той. Сквозь пепельную шкуру, там, где у неё должна была быть сердцевина, проступал плотный тёмный сгусток размером с два кулака, и я знал, из чьих запасов этот сгусток был набран. Подобные существа ходили по моей земле вовсе не для дозора. Они кормились и подрастали.

— Барин, — сказал Слава негромко.

Он стоял, вытянув перед собой правую руку, и смотрел на рукав. Там, где стекавшая с твари вода плеснула ему выше рукавицы, сукно выцвело добела.

— Рука как? — спросил я.

— Целая, — он пошевелил пальцами, сжал кулак, разжал. — Не достало до руки. Рукавица защитила.

Он её стянул и осмотрел со всех сторон, кожа её изнутри тоже стала белёсой, высохшей в жесть. Слава хмыкнул, сунул её за пояс белым пятном наружу и затянул ремень.

— Пусть висит, — сказал он. — Для памяти. Чтоб не совал руки куда не следует.

— Барин, — Виктор говорил, глядя на поток, и ружьё из рук не выпускал. — Вода в гору не идёт. Никогда и нигде. Её вели.

— Вели, — согласился я. — Смотри сам. Засаду поставили не на русле, где мы ждали бы её, а на обходе, на который мы должны были свернуть, увидев поток. Нас читали на два хода вперёд. А для этого нужны глаза. И я знаю, кому они принадлежат.

Посмотрел вниз, на склон, по которому мы поднялись, и тот уставился на меня десятком мелких луж, тусклых под серым небом, самых обыкновенных, мимо которых мы шли всю ночь. Тишь обходила каждую из них по дуге.

— Лужи, — сказал я. — Каждая на этой земле теперь чей-то глаз. Вот почему василиск водил нас петлями. Запомните оба: с этой минуты воду не переступать никакую, хоть бы в ней воробью по колено. Обходить так, как Тишь огибает.

Дальше мы придерживались этой стратегии, перевалили гребень, прошли через ельник и вернулись на маршрут в версте выше по склону, и там, на первом же сухом взлобке, я снял сумку, потому что почувствовал спиной то, чего чувствовать было нельзя. Сумка промокла у меня на спине насквозь.

С нижнего её шва, когда я поднял её на вытянутой руке, сорвалась капля, за ней вторая, и падали они не вниз.

То есть вниз, конечно, гравитация в этом мире работала исправно. Только упав на мох, капли собирались в бусины, замирали на секунду, словно осматривались, а потом трогались с места и ползли все до единой в одну сторону. Вверх по склону, между стеблями, огибая хвоинки, они сползались друг к другу, сливались в бусины покрупнее и уходили туда, где за деревьями, в темноте, шла к ущелью вода.

Мы смотрели на это втроём, и никто не говорил ни слова, потому что объяснения этому не было. Одно я понял твёрдо: предмет за моей спиной знал эту дорогу лучше нас всех

К ущелью мы вышли на сером рассвете.

Последнюю версту подъёма сумка капала уже на ходу. Я слышал это сквозь скрип ремней.

Исток открылся нам с последним поворотом, и я остановился. Озерцо за эти дни обмелело на добрую треть. Вокруг воды кольцом лежала полоса обсохших камней, тёмных по старой кромке и светлых по новой, и по этой светлой полосе было видно, как быстро уходит вода.

А на обсохших камнях, у самой воды, спиной к нам сидел человек.

Тишь у моей ноги оцепенела от головы до хвоста. За спиной у меня сухо, почти неслышно лёг на боевой взвод курок, и я поднял руку, останавливая Виктора раньше, чем палец его дошёл до скобы.

— Пуля воду не берёт, — сказал я негромко.

— Не берёт, — согласился человек у воды, не оборачиваясь, и голос его я узнал с первого слова. — Рад, что вы это усвоили, Всеволод Сергеевич.

Он поднялся одним движением, спокойным и экономным, и повернулся к нам. Лицо его было тем же, что в купальне, обыкновенным до незаметности, и смотрел он мимо охотников, мимо змеи — мне в лицо, так же прямо, как смотрел, когда говорил про душу.

Он сделал один шаг от воды, и на камне, там, где он сидел, не осталось ни следа сырости.

— Отдайте мне то, что принесли на спине. Отдайте своей волей, из рук в руки. И я навеки пропаду с ваших земель, с водой, с тварями и со всем, что за мной пришло. Даю слово. А слово у меня одно, как одна у меня вода.

Глава 6

— Своей волей, — повторил я за Владимиром. — Из рук в руки. Знакомые слова. Мне их уже говорил один человек, и стал он в итоге серым песком на собственном полу.

— Я знаю, чем закончилась история Йозефа фон Штерна. Не придирайтесь к словам.

— Тогда знаете и то, почему его история так закончилась, — парировал я. — Взятое силой не держится. Значит, и у вас так же. Вырвать эту сумку из моих рук вы можете хоть сейчас, вон сколько воды за спиной. Только в ваших руках она станет пустой. Верно?

Владимир не ответил, и молчание его стоило любого ответа. Вот, значит, как. Вся его дорога сюда, вся выпитая река, все три излучины против течения не стоили ничего без одного моего слова. Мы стояли друг напротив друга у обмелевшей чаши, и торговался на самом деле только он.

А когда торгуется вторая сторона, первой торопиться некуда.

— Расскажите про то, что идёт за вами. Создаётся впечатление, будто вы целую армию водяных тварей разбудили, — сказал я. — Вы обещали забрать это с моих земель. Хочу знать, что именно вы забираете.

— То, чего не звал, — голос его остался спокойным. — Я шёл вверх по вашей реке и брал из неё живое, потому что без этого не дошёл бы. Через какое-то время на глубине проснулось нечто и двинулось следом. Оно старое, Всеволод Сергеевич. Старше меня, а я, уж поверьте, немолод! Я его не будил нарочно. Я всего лишь… случайно снял с его постели одеяло.

Одеяло, значит. Тихая говорила мне о том же, только по-своему. Она держала его сон всем живым своей реки, а Владимир это живое выпил, и держать стало нечем.

Выходит, те твари, что теперь управляют реками, подчиняются не Владимиру. А чему-то иному.

— И теперь это самое «оно» шлёт тварей по моим деревням, — подметил