Раз уж из твоих ручьёв нам теперь ни глотка нельзя испить, буду считать я, у меня выйдет честнее, я жадный.

— Предосторожность хорошая. Но надеюсь, что нам не придётся задерживаться и на три дня.

Виктор промолчал, только передвинул свою торбу с солью так, чтобы она шла у него под правой рукой.

Мох вышел к нам во втором часу ночи, на краю старого малинника.

Он встал поперёк тропы серой горой, и Тишь легла на землю в трёх шагах от него и погасила полосы совсем. Охотники за моей спиной остановились без команды. Мох показался для всех нас.

— Хозяин в ночь идёт, — сказал Мох. — К воде идёт.

— К воде, — подтвердил я. — К самой старшей.

— Зверь от ручьёв ушёл. Весь. Кабан ушёл, олень ушёл, мышь и та ушла. Пить ходят к дождевым ямам, где вода с неба льёт. Из земляной воды не пьёт никто. Малый народ по дуплам сидит, наружу не идёт.

— Вот как. Значит, и зверьё опасность чует, — озвучил Виктор свои мысли.

Мох переступил ещё раз, потянул ноздрями воздух, и вдруг вся его серая туша подалась назад, разом, всеми четырьмя ногами. Голова его с рогами-корягами нагнулась к моей сумке, не приближаясь ни на пядь.

— Что несёшь, хозяин? — спросил он, и простые его слова легли тяжелее любых заклятий. — От неё водой пахнет. Больно уж странной. Знакомый запах. Но никак не пойму, откуда.

— Сам хочу узнать, Мох. За тем и несу.

— Неси, коли взял, — сказал он, смотря на сумку. — Только на ночлег с ней в одну яму не ложись. Клади поодаль.

Точнее про пиявку у сердца не сказал бы ни один профессор, и я запомнил его слова.

— Мы идём сегодня не быстро, осторожно. Пойдёшь с нами? — предложил я.

Лось мотнул тяжёлой головой в сторону, откуда мы пришли.

— До оврагов провожу. Дальше мне ходу нет, сам знаешь.

Он развернулся и пошёл рядом с нами. У оврагов дух остановился и стоял неподвижно, пока темнота не съела его серую тушу за нашими спинами.

Шёл я и думал о спящем у себя за спиной, потому что не думать о нём было невозможно. Лиза насчитала ему пульс вдвое реже человеческого, ровный, глубокий, и теперь, в тишине мёртвого леса, мне временами казалось, что я слышу его сквозь ремни, лопатками, редкие тяжёлые толчки в такт чьему-то чужому сну.

Проверить это было нельзя, слуха её у меня не было, и я запретил себе слушать спину. Однако одно я знал к этому часу уже наверняка. Чем ближе мы подходили к Истоку, тем щедрее сочилась шкатулка, и если это был не страх, то точно нетерпение.

Дальше лес вокруг переменился. Он вёл нас и держал тропу, но из него ушли звуки. К сухому руслу мы вышли за час до того времени, когда небо начинает сереть. И мне показалось, что сегодня дорога вела нас сильно дольше, чем обычно. Словно лес сам опасался пускать меня к Истоку.

Виктор поднял руку раньше, чем я успел открыть рот, и мы легли за гребень старой промоины все разом. Внизу, там, где летом лежала полоса окатанных камней, по которой мы в прошлый раз прошли, как по мостовой, текла вода.

Поток был неширокий, саженей пять, и неглубокий, по колено, и по всем законам этого мира ему полагалось журчать на камнях во весь голос. Однако вода эта шла вниз в полном молчании.

— Обход через ельник, как решили. По гребню, от воды не ниже десяти шагов, — напомнил я.

Мы поднялись и пошли вдоль потока, забираясь выше по склону, и вот тут я увидел то, что поселилось в моих землях. Вода в русле двинулась следом за нами.

Уровень в потоке приподнялся на ладонь, потом ещё, и тёмная гладь полезла из русла на наш берег, языками вытягиваясь вверх по склону нам наперерез.

— Стоять, — сказал я, и все остановились.

Тишь развернулась у моих ног головой к потоку, и полосы её налились светом в полную силу, впервые за ночь. Из ближнего языка, в пяти шагах от нас, начали подниматься пальцы. Длинные, серые, без ногтей, они выходили из тонкой плёнки воды, которой не хватило бы утопить и мышь, выходили десятками, и следом за пальцами из этой же плёнки стали набухать горбы спин.

Дальше мы сработали так, как я проговаривал им обоим ранее, и ни один не сбился.

Первым ударил валом Виктор. Земляной гребень высотой по пояс вспорол склон поперёк обоих языков, отсекая их от русла, и вода, что успела заползти выше вала, осталась запертой в двух мелких лужах, а в них остались те, кто в них формировался. Земля воду не берёт, только запирает.

Из ближней лужи тварь поднялась в полный рост.

Она была выше и уже человека, серая, глянцевая, и на месте лица у неё находилось ровное гладкое место. С длинных рук её стекало, да она и сама сочилась всем телом. Ей не хватало воды, чтобы поддерживать свою форму, и она это знала. Существо двинулось к Славе.

— Корни, — сказал я, и лес мигом ответил.

Из склона под тварью взметнулись корневища старой ели, оплели её поперёк туловища и по рукам и растянули над землёй, оторвав от лужи, от последней влаги. Тварь забилась беззвучно, страшно, всем телом, и там, где корни держали её, тело начало сохнуть и сереть пепельным.

— Соль! — рявкнул Слава уже в голос и сам же ударил первым.

Бить горстями он посчитал ниже своего достоинства. Охотник вспорол торбу ножом и обрушил на растянутую тварь весь мешок разом, с головы, как гасят огонь песком, и туда же, следом, высыпал пол торбы сухого речного песка. Существо под этой сухой лавиной осело, истончилось и посыпалось, и через десяток ударов сердца в корнях висела одна серая пустая шкура, лёгкая, как осиное гнездо.

Второй твари подняться не дали вовсе. Тишь ударила её взглядом ещё в луже, в тот самый миг, когда над водой нависли плечи, и тварь застыла глянцевым горбом, а корни вынули её из воды, застывшую, и держали в воздухе, пока она не высохла сама, тихо, как сохнет на заборе бельё.

Весь бой уложился в то время, за которое человек прочитает страницу.

Мы немного постояли в молчании и вслушивались. Поток за валом Виктора опал обратно в русло и шёл дальше как ни в чём не бывало.

Об отступлении здесь не шло и речи, я это понимал ясно. Поток просто потерял двух тварей и продолжил движение.