«книжной» природы «Джуманджи» и вспомнить о том, что это в первую очередь игра, то приходит неизбежная мысль: если в игре присутствует какая-то загадка, то она, скорее всего, связана с правилами. Это особенно интересно в свете того, что правила зрителям как бы не озвучиваются, но они будто сами собой разумеются. Формулировка: дойти до конца и произнести название вряд ли сойдёт за исчерпывающее описание. Правила одновременно самоочевидны и таинственны. Грубо говоря, зрителю не сообщаются подробности, но априорно ясна суть. На ум приходит картина Матисса «Семейный портрет», где на переднем плане сидят два юноши, играющие «в шахматы». Опять же: суть происходящего понятна и мало кто обращает внимание, что перед ними доска семь на одиннадцать клеток. Иными словами, там царят какие-то другие, неведомые условности ходов.

Анри Матисс «Семейный портрет».

Эта многозначительная необязательность знания правил для того, чтобы участвовать, являться безусловным игроком, укрепляет трактовку понятия «игра», как метафоры бытия. Фактически, мы не принимаем осознанного решения об участии или не участии, никак не готовимся, но имеет смысл быстро соображать и учиться. В этом отношении юный Алан Пэрриш оказывается парнем смышлёным, он сразу ориентируется в происходящем и осознаёт, что теперь в игре: «Игра думает, что я сделал ход», – говорит он своей подруге Саре. Алан принял неведомые ему правила. Фазы сомнения, отрицания, неверия у него не было.

Он единственный ребёнок в более чем благополучной семье, закомплексованный и одинокий. Выбранный в качестве главного героя, согласно законам жанра, такой мальчик неизбежно нуждается в эскапистском спасении, при котором в его жизнь ворвалась бы яркая новизна. И вместо Карлсона в данном случае приходит «Джуманджи».

Алан, действительно, отличается сообразительностью. Он видит фальшь, которой окутывает его повседневность. Скажем, отец, не моргнув глазом, преподносит сыну семейную традицию, как привилегию: «Все Пэрриши учились в Клифсайде с 1700 года!» – гордо сообщает он. В чём же эксклюзивность, если даже главное здание этой школы называется Пэрриш-холлом? Разумеется, от этого хотелось сбежать, но не хватало духу, потому юный Алан по воле брошенных кубиков, воплощающих в данном случае судьбу, переносится в остающийся за кадром полноценный мир «Джуманджи» и застревает там на двадцать шесть лет, чем, в общем, прерывает свой травматичный опыт бытности школьником.

Четверть века спустя на смену Алану и Саре приходит другая пара детей-игроков. На этот раз ими становятся брат и сестра Джуди и Питер Шепарды. Одно не меняется – их детство тоже не назовёшь счастливым. Впрочем, в случае юных Шепардов имела место настоящая трагедия – их родители погибли. Кажется, будто игра выбирает подобных маленьких людей, в качестве своего рода фишек.

Юная Джуди тоже схватывает всё налету и принимает правила моментально. Она сразу защищает высвободившегося из коробки Алана перед полицейским и сама осознаёт, что им надо «закончить игру». Заметим, что за двадцать шесть лет «Джуманджи» будто бы «совершенствуется» технически, точнее вписывается в более современный контекст: Пэрриш предполагал, будто она на магнитах, тогда как Джуди говорит, что она, наверное, на «микросхемах». Конечно, на самом деле игра остаётся такой же, как была, представляя собой некий метафизический инвариант. Нельзя не обратить внимание, что ни Алан, ни Джуди явно не обсуждают и будто не рассматривают её волшебную, магическую природу. Это вновь наводит параллели с бытием.

Заметим, игра (как и жизнь) не является безусловным спасением, скорее отвлечением, альтернативным модусом. В частности, она совершенно не избавляет юного Пэрриша от одной из ключевых его проблем – чувства вины. На метафорическом уровне это отличает бытие-игру от бытия-садоводства. Игра может быть сколь угодно увлекательным, но вовсе не реабилитирующим занятием. Она не содержит и не предлагает смысла сама по себе, если не считать таковым фантом победы.

Чтобы разобраться в устройстве или, если угодно, в анатомии «Джуманджи», достаточно взглянуть на фонемы, составляющие название. По большому счёту, это коробка, внутри которой находится мир джунглей, а возле – незримый фокусник, по броску кубиков вытаскивающий из неё очередную сущность. Однако таков взгляд со стороны. Изнутри Алан для маленьких Шепардов формулирует куда поэтичнее и более захватывающе: «Вы даже представить не можете, во что вы влипли! Ты считаешь, что хуже обезьян, львов и москитов ничего не будет? Это только начало! Я видел там такие вещи, которые вы наблюдали в ночных кошмарах! Вещи, которые вы не можете себе даже представить! Существа, которые преследуют тебя день и ночь! А потом раздаётся крик! И ты слышишь, как они едят. Молишься Господу, чтобы не стать их десертом! Испугался? Ты даже не знаешь, что такое бояться!»

В определённый момент, сам того, вероятно, не заметив, Алан становится не игроком, но частью игры в партии Джуди и Питера. Его вытащили из коробки не как участника, а как делегата ужаса джунглей, и теперь он делится своим испугом. Это тоже компонент устройства не только «Джуманджи», но и бытия, ведь главными участниками неизбежно становятся представители новой генерации. Заметим, что в фильме это обстоятельство теряется, поскольку в конечном итоге победителем становится Алан. В книге-первоисточнике же побеждает Джуди, ведь Пэрриш победить не может, так как за двадцать шесть лет он стал игроком второго плана.

Однако главная фраза в упомянутой речи Алана звучит раньше: «К этой игре невозможно подготовиться», – заявляет он, а это и значит, что правил, по сути, нет.

Итак, формула такова: «Джуманджи» = джунгли + фокусник + очередность ходов, имеющая неизбежность фатума. Собственно, джунгли – это результат провального садоводства. Фиаско в космогоническом процессе – космос не удался, возник хаос.

Игра, как и бытие, связывает поколения, обеспечивая им некий механизм совместной деятельности. Взаимовыручка и единство коллектива основаны на обете не переставать играть, что бы ни случилось. Таков островок порядка, каковым в жизни можно считать базовые этические принципы.

Заметим, что любое кино уместно сравнивать со сном. Но в «Джуманджи» никто не спит. Здесь нет спасительной иллюзорности грёзы. Всё по-настоящему, правда? Никто не пребывает в убеждённости, будто раз это игра, то ничего не случится. Все верят в смерть и боятся её.

Спать тут слишком опасно, потому что – помните слова Алана? – тебя преследуют день и ночь! Кто именно? Бог весть, кто водится в джунглях: тигры, пантеры, гепарды, носороги? Кто угодно, но если их не называть, то звучит гораздо страшнее!

Тем не менее, не обходится без банальной мысли, которой пропитаны едва ли не все триллеры и картины о зомби-апокалипсисе: в любой ситуации, никого нет опаснее человека. И потому Алана сильнее всего ужасает охотник Ван Пелт – homo