брезгливый, почти презрительный взгляд. Противное, оскорбительное любопытство до мелких, интимных деталей, да страх, безотчётный, всепоглощающий страх, который явственно плескался в родных глазах, страх под названием: «А что скажут люди?»

Наверное, я так и не простила родителей – ни поведения мамы, которая, без сомнения, очень любила меня и в итоге смогла справиться с собой, спрятать свои эмоции, и вести себя так, как положено матери в подобной ситуации, ни молчания отца, который переживал всё в себе, ни словом, ни взглядом не дав мне понять, что он меня поддерживает, любит, что готов растерзать ублюдка в клочки. И ещё была бабушка – мой добрый ангел – с ласковыми руками, тихим спокойным голосом, нежным взглядом, но и она не смогла мне помочь, не выдержала, умерла.

И потому, как ни крути, больше всех мне помог дядя Слава – молоденький, хваткий участковый, живший в нашем доме на двенадцатом этаже. Это он, увидев заплаканного, растрёпанного ребёнка в красноречиво разорванной одежде, выходящего из лифта на последнем, чужом этаже, остановил и, окинув фигуру девочки цепким, профессиональным взглядом, всё понял (Митинского маньяка искали давно), расспросил, допросил, вызвал детских психологов – прямо туда, к себе на квартиру.

Именно там, в маленькой однушке на двенадцатом этаже был организован оперативный штаб – педофила нельзя было спугнуть, он мог наблюдать за домом. Именно туда в штатской одежде, через другие подъезды, замаскированные, приходили следователи и оперативники – строгие дядьки с суровыми лицами, пахнущими перегаром и табаком; лицами, казавшимися самыми лучшими на свете только из-за того, что пытались помочь. Именно там был разработан план – дерзкий, кошмарный, но эффективный. Именно против этого плана срывая до хрипоты голос спорили педагоги-психологи и старая, держащаяся за грудь бабушка. И именно этот план позволил задержать неуловимого извращенца, человека, никогда ранее не оставлявшего в живых своих жертв.

План был прост как всё гениальное и кощунственен одновременно. Подсадной уткой должна была послужить девочка. Опергруппа была уверена, что педофил вернётся в тот подвал – не зря же он не убил ребёнка – а, значит, малышка должна была зайти туда и встретиться с ним лицом к лицу, и провести с ним там некоторое время, и подчиниться некоторым его требованиям – преступника надо было брать с поличным. Доказательств против него не было никаких, да и надежд на чистосердечное признание не было тоже – даже видавшие виды, матёрые следаки сомневались, есть ли у ублюдка сердце.

Всё удалось, и тут уж было не до психологического состояния ребёнка не на один месяц загремевшего в неврологию. Всё получилось, маньяк пойман, победителей не судят. А девочке даже вручили медаль «За смелость», отлитую умельцами на местном металлургическом заводе, которую та, истерически захохотав, надела на поздравлявшего её генерала, со словами: «Желаю, чтоб вы заслужили такую же. Так же как я, заслужили». Генерал распорядился и тут уж все спохватились, выяснилось, что ребёнку, забытому в пылу охоты на ведьм, даже не оказали помощь врачи. Исправляя ошибки, девочку надолго поместили в больницу, леча сначала тело, потом душу, оградили от участия в судебном процессе, перевели в другую школу, и только от любопытных жалостливых взглядов, оскорбительного перешептывания за спиной, или гнусных фразочек типа: «Сама виновата», избавить так и не смогли. И как только она подросла достаточно, чтобы распоряжаться завещанным бабушкой наследством – квартирой, тут же продала её и уехала прочь из города, навсегда распрощавшись с тускло-серыми дворами, обидным прозвищем «Ирка-дырка», и ставшим ругательным, навсегда исковерканным словом «девочка», которое она никогда уже больше не хотела слышать.

Глава 5

На работу я возвращалась спокойно, каменным выражением лица остановив все расспросы, а также кинувшуюся было с объятиями Ольгу, бодро приступила к трудовым обязанностям, сгоряча переделав такой фронт работ, которого раньше хватило бы на неделю. Коллег я усиленно игнорировала и они не приставали, чувствуя моё настроение. Когда в глазах уже рябило от монитора, за окном стемнело, а в офисе я осталась одна, я поднялась и, испытывая приятную усталость человека, завершившего большое и важное дело, засобиралась домой. Я прибрала на столе, накрасила губы, расчесалась и поняла, что намеренно тяну время. Домой идти не хотелось.

Впервые у меня, человека, никогда не скучавшего наедине с собой, возникло желание, чтоб дома меня встречали, ждали, чтоб возвращалась я не в пустую квартиру, а в тёплый, светлый, наполненный детскими голосами уютный дом, пахнущий пирогами и сдобой. Захотелось, чёрт побери, научиться печь эту сдобу, и рассовывать её по перепачканным маленьким ротикам, и умиляться, глядя на счастливые мордочки, и сердиться – не от души сердиться, а так, для дисциплины, если эти мордочки, во главе с самой главной, большой и довольной мордой замыслили очередную проказу.

Размышляя над своим некстати проснувшимся материнским инстинктом, я заехала в торговый центр прикупить еды. Сдобу я должна была научиться печь только в будущем, а сейчас намеревалась закупиться полуфабрикатами – дома после отпуска было шаром покати.

Выходила из супермаркета нагруженная пакетами, словно маленькое вьючное животное, пеняя себе на то, что не раз уже зарекалась посещать продуктовый магазин голодной, и неожиданно наткнулась на вывеску: «Круглосуточная парикмахерская». Подивившись докатившемуся до нас прогрессу, я вдруг решила зайти – спать не хотелось, сидеть в одиночестве и заниматься самокопанием тем более.

Открыв зазвеневшую китайскими колокольчиками дверь, я с опаской спросила:

– Работаете?

– Конечно, конечно, – проворковала прекрасная, но какая-то ненатуральная, словно кукла Барби, девушка, бросаясь навстречу и пытаясь перехватить сумки, – Что бы вы хотели? Маникюр, педикюр, прическа? Может быть, макияж?

– Корни подкрасить, – ответила я, разглядывая прейскурант и удивляясь вполне демократичным ценам. Менять мастера вот так, наобум, конечно, опасно, но с другой стороны, я вовсе не собиралась кардинально переделывать прическу. – Или у вас запись?

– Записи нет! – радостно сдала себя девушка, вероятнее всего, сидевшая на проценте, и тут же поправилась, – то есть на ночь нет, а днём у нас тут… не протолкнуться. – А вы цвет не хотели бы изменить? – переменила она тему, видя, что в кресло я сесть не решаюсь. Вопрос на некоторое время сбил меня с толку и она мягко, но настойчиво устроила меня перед зеркалом.

– Цвет? – эхом отозвалась я, и парикмахерша радостно закивала:

– Ну да, совсем немного, всего на тон кончики осветлим, а знаете как живенько получиться!

Я посмотрела на девушку, чьи волосы были в идеальном порядке, но «живенько» не выглядели, скорее, наоборот «мертвенько», она заулыбалась, перехватив мой взгляд:

– Да вы на меня внимания не обращайте – у